Проходит день, и вечер, наступая,
Зажег везде лампады и свечи.
(«Монах», 1813)
Небес сокрылся
вечный житель,
Заря потухла в небесах;
Луна в воздушную обитель
Спешит на темных облаках…
(«Кольна», 1814)
Здесь меч его сверкнул, и смерть пред ним бежала…
(«Осгар», 1814)
Пред ними
мрачна степь лежит во сне глубоком,
Дымится кровию земля;
И селы мирные,
и грады в мгле пылают,
И небо заревом оделося вокруг…
(«Воспоминания в Царском селе», 1814)
Но слава, слава
Богу!
На ровную дорогу
я выехал теперь;
Уж вытолкал за дверь
Заботы и печали,
Которые играли,
Стыжусь, столь долго мной…
(«Городок», 1815)
Когда же на
закате
Последний луч зари
Потонет в ярком злате,
И светлые цари
Смеркающейся ночи
Плывут по небесам,
И тихо дремлют рощи,
И шорох по
лесам,
Мой гений невидимкой
Летает надо мной…
(«Городок», 1815)
И быстрый ручеек,
В струях неся цветок,
Невидимый для взора,
Лепечет у забора.
(«Городок», 1815)
Вечерняя заря в
пучине догорала,
Над мрачной
Эльбою носилась тишина,
Сквозь тучи
бледные тихонько пробегала
Туманная луна…
(«Наполеон на Эльбе», 1815)
И вспыхнет брань! за галльскими орлами,
С мечом в руках победа полетит,
Кровавый ток в долинах закипит,
И троны в прах низвергну я громами
И сокрушу Европы дивный щит!...
(«Наполеон на Эльбе», 1815)
Гаснет день, мгновенно тьма сокрыла
Лицо пылающей зари…
(«Наполеон на Эльбе», 1815)
По небу крадется луна,
На холме тьма седеет,
На воды пала тишина.
С долины ветер веет…
(«Мечтатель», 1815)
Последним
сияньем за лесом горя,
Вечерняя тихо потухла заря,
Безмолвна долина глухая;
В тумане
пустынном клубится река,
Ленивой грядою идут облака,
Меж ими луна золотая.
(«Сраженный рыцарь», 1815)
Вотще впреди
знамен бесчисленных дружин
В могущей дерзости
венчанный исполин
На гибель
грозно шел, влек цепи за собою:
Меч огненный блеснул за дымною Москвою!
Звезда губителя потухла в вечной мгле,
И пламенный венец померкнул на челе!
(«На возвращение государя императора из
Парижа в 1815 году», 1815)
Сразились.
Воспылал свободы ярый бой,
И смерть хватала их холодною рукой!...
(«На возвращение государя императора из Парижа в 1815 году», 1815)
Ты прав, оратор
мой Петрушка:
Весь свет бездельная игрушка,
И нет в игрушке перемен.
(«Тень Фон-Визина», 1815)
Довольно битвы мчался гром,
Тупился меч
окровавленный,
И смерть погибельным крылом
Шумела грозно над вселенной!
(«Принцу Оранскому», 1816)
Уж осени холодною рукою
Главы берез и лип обнажены,
Она шумит в дубравах опустелых…
(«Осеннее утро», 1816)
Мою печаль усладой Муза встретит;
Утешусь я ‒ и дружбы тихой взгляд
Души моей холодный мрак осветит
(«Разлука», 1816)
Когда в сияньи возгорится
Светильник тусклый юных дней
И мрачный путь мой озарится
Улыбкой спутницы моей?
(«Наслажденье», 1816)
Так рано зависти увидеть зрак кровавый
И низкой клеветы во мгле сокрытый яд.
(«К Дельвигу», 1817)
Потомство
грозное не вспомнит обо мне,
И гроб
несчастного, в пустыне мрачной, дикой,
Забвенья порастет ползущей повиликой!
(«К Дельвигу», 1817)
На пасмурном моем закате,
Среди пустынной темноты,
Так сожалел я
об утрате
Обманов милыя мечты.
(«Стансы», 1817)
Вся жизнь моя ‒
печальный мрак ненастья.
Две-три весны,
младенцем, может быть,
Я счастлив был, не понимая счастья…
(«Князю А.М. Горчакову», 1817)
С дарами юности
мой гений отлетал,
И сердце медленно хладело, закрывалось.
(«К
ней», 1817)
Пусть остылой жизни чашу
Тянет медленно другой;
Мы ж утратим
юность нашу
Вместе с жизнью дорогой…
(«Кривцову», 1817)
Склонясь на
чуждый плуг, покорствуя бичам,
Здесь Рабство тощее влачится по браздам
Неумолимого Владельца.
(«Деревня», 1819)
Давно ли
тайными судьбами
Нам жизни чаша подана!
Еще для нас она полна,
К ее краям прильнув устами,
Мы пьем восторги и любовь…
(«Нет, нет, напрасны ваши пени…»,
1819)
Люби зеленый
скат холмов,
Луга, измятые моей бродящей ленью,
Прохладу лип и кленов шумный кров ‒
Они знакомы вдохновенью.
(«Домовому», 1819)
Для нас,
союзники младые,
Надежды лампа зажжена.
(«<Юрьеву>», 1819)
И видит: закипели волны
И присмирели вдруг опять...
(«Русалка»,
1819)
Дубравы вновь оделись тьмою;
Пошла по облакам луна…
(«Русалка», 1819)
Я люблю
вечерний пир,
Где Веселье председатель,
А Свобода, мой кумир,
За столом законодатель...
(«Веселый пир», 1819)
Ты там на
шумных вечерах
Увидишь важное Безделье,
Жеманство в тонких кружевах
И Глупость в золотых очках,
И тяжкой Знатности веселье,
И Скуку с картами в руках.
(«Всеволожскому», 1819)
…там жаркие ручьи
Кипят в утесах раскаленных,
Благословенные струи!
(«Я видел Азии бесплодные пределы…», 1820)
И чувствую: в
очах родились слезы вновь;
Душа кипит и замирает…
(«Погасло дневное
светило…», 1820)
Когда везде весна младая
С улыбкой распустила грязь,
И с горя на брегах
Дуная
Бунтует наш
безрукой князь...
Тебя, Раевских
и Орлова,
И память
Каменки любя ‒
Хочу сказать
тебе два слова
Про Кишинев и про себя.
(«<В.Л. Давыдову>», 1821)
Янтарь висит на лозах винограда…
(«Кто видел край, где роскошью
природы…», 1821)
Приду ли вновь
под сладостные тени
Душой уснуть на лоне мирной лени?
(«Кто видел край,
где роскошью природы…», 1821)
Послушны воле
своенравной,
Бедой шумели знамена… («Наполеон», 1821)
Тогда в волненьи бурь народных
Предвидя чудный
свой удел,
В его надеждах
благородных
Ты человечество презрел.
(«Наполеон», 1821)
И обновленного
народа
Ты буйность юную смирил,
Новорожденная свобода,
Вдруг онемев, лишилась сил…
(«Наполеон», 1821)
Нет, нет, мой
друг, мечты ревнивой
Питать я пламя не хочу…
(«Гречанке», 1822)
Вот он, приют
гостеприимный,
Приют любви и вольных муз.
Где с ними
клятвою взаимной
Скрепили вечный
мы союз,
Где дружбы
знали мы блаженство,
Где в колпаке за круглый стол
Садилось милое равенство,
Где своенравный произвол
Менял бутылки, разговоры,
Рассказы, песни шалуна…
(«<Из письма к Я.Н. Толстому>», 1822)
Свою печать утратил
резвый нрав,
Душа час от часу немеет…
(«<В. Ф. Раевскому>», 1822)
Зима мне рыхлою стеною
К воротам заградила путь…
(«<Из письма к В.П.
Горчакову>», 1823)
Но ты, душа души моей,
Узнай, что будет в понедельник…
(«<Из письма к В.П. Горчакову>», 1823)
…мои стихи,
сливаясь и журча,
Текут, ручьи любви; текут полны тобою.
(«Ночь»,
1823)
Его язвительные
речи
Вливали в душу хладный яд.
(«Демон», 1823)
Свободы сеятель пустынный,
Я вышел рано,
до звезды;
Рукою чистой и безвинной
В порабощенные бразды
Бросал живительное семя ‒
Но потерял я
только время,
Благие мысли и труды…
(«Свободы сеятель пустынный…», 1823)
Хоть тяжело
подчас в ней бремя,
Телега на ходу легка;
Ямщик лихой, седое время,
Везет, не слезет с облучка.
(«Телега жизни», 1823)
Катит по-прежнему телега;
Под вечер мы
привыкли к ней
И дремля едем
до ночлега ‒
А время гонит лошадей.
(«Телега жизни», 1823)
Ненастный день потух; ненастной ночи мгла
По небу стелется одеждою свинцовой…
(«Ненастный
день потух; ненастной ночи мгла…», 1824)
Там море движется роскошной пеленой
Под голубыми небесами...
(«Ненастный день потух; ненастной ночи мгла…», 1824)
И ни единый дар
возлюбленной моей,
Святой залог любви, утеха грусти нежной ‒
Не лечит ран любви безумной, безнадежной.
(«Пускай увенчанный любовью красоты…», 1824)
Но полно: мрачная година протекла,
И ярче уж горит светильник просвещенья.
(«Второе
послание к цензору», 1824)
Поверь: когда слепней и комаров
Вокруг тебя летает рой журнальный,
Не рассуждай, не трать учтивых слов…
(«Совет», 1825)
Бестужев, твой ковчег на бреге!
Парнасса блещут высоты;
И в благодетельном ковчеге
Спаслись и люди и скоты.
(«Напрасно ахнула Европа…», 1825)
Скучая суетным
прозванием поэта,
Устав от долгих бурь, я вовсе не внимал
Жужжанью дальному упреков и похвал.
(«Желание славы», 1825)
Пускай же в век сердечных ран
Не растравит
воспоминанье.
Прощай, надежда; спи, желанье;
Храни меня, мой талисман.
(«Храни меня мой талисман…», 1825)
Как эта лампада
бледнеет
Пред ясным
восходом зари,
Так ложная мудрость мерцает и тлеет
Пред солнцем бессмертным ума.
(«Вакхическая
песня», 1825)
Роняет лес багряный свой
убор,
Сребрит мороз увянувшее поле…
(«19 октября»,
1825)
Из края в край преследуем грозой,
Запутанный в сетях судьбы суровой,
Я с трепетом на лоно дружбы новой,
Устав, приник ласкающей главой...
(«19 октября», 1825)
Давай мне мысль
какую хочешь:
Ее с конца я завострю,
Летучей рифмой оперю,
Взложу на тетиву тугую,
Послушный лук согну в дугу,
А там пошлю наудалую,
И горе нашему врагу!
(«Прозаик и поэт», 1825)
Мне не к лицу и не по летам…
Пора, пора мне
быть умней!
Но узнаю по
всем приметам
Болезнь любви в душе моей…
(«Признание», 1826)
«Восстань,
пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею
моей,
И, обходя моря
и земли,
Глаголом жги сердца людей»
(«Пророк», 1826)
Я пил отраву в вашем взоре,
В душой исполненных чертах…
(«К.А. Тимашевой», 1826)
Самодержавною
рукой
Он смело сеял просвещенье…
(«Стансы», 1826)
Под хладом старости угрюмо угасал
Единый из седых орлов Екатерины.
(«Мордвинову», 1826)
Несчастью верная сестра,
Надежда в мрачном подземелье
Разбудит бодрость и веселье,
Придет желанная пора…
(«Во глубине сибирских руд…», 1827)
Темницы рухнут
‒ и свобода
Вас примет радостно у входа…
(«Во глубине сибирских руд…», 1827)
Кто сей? ‒ Кромешник
удалой.
Спешит, летит он на свиданье,
В его груди кипит желанье.
(«Какая ночь! Мороз
трескучий…», 1827)
Молчит его святая лира;
Душа вкушает хладный сон…
(«Поэт», 1827)
На море жизненном, где бури так жестоко
Преследуют во мгле мой парус одинокой,
Как он, без
отзыва утешно я пою
И тайные стихи обдумывать люблю.
(«Близ мест, где царствует Венеция златая…», 1827)
Там спесиво
В трактирах
стал он пенить пиво,
В дыму табачных облаков…
(«Послание Дельвигу», 1827)
О нет, хоть юность в нем кипит,
Но не жесток в нем дух державный
(«Друзьям», 1828)
На берегу
роскошных вод
Порою
карнавальных оргий
Кругом ее кипит народ…
(«Кто знает край, где небо
блещет…», 1828)
Людмила
северной красой,
Всё вместе ‒
томной и живой,
Сынов Авзонии
пленяет
И поневоле
увлекает
Их пестры волны за собой.
(«Кто знает край,
где небо блещет…», 1828)
Стоит ли с
важностью очей
Пред
флорентинскою Кипридой,
Их две… и мрамор перед ней
Страдает, кажется, обидой.
(«Кто знает край, где небо блещет…»,
1828)
В бездействии
ночном живей горят во мне
Змеи сердечной угрызенья;
Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,
Теснится тяжких дум избыток…
(«Воспоминание», 1828)
Воспоминание безмолвно предо мной
Свой длинный развивает свиток…
(«Воспоминание», 1828)
Как из чудного царства воскового,
Из душистой келейки медовой
Вылетала первая пчелка…
(«Еще дуют холодные ветры…», 1828)
Она мила ‒
скажу меж нами ‒
Придворных витязей гроза…
(«Ее глаза», 1828)
И что ж? Гербовые заботы
Схватили за полы меня,
И на Неве, хоть
нет охоты,
Прикованным остался я.
(«К Языкову», 1828)
Снова тучи надо мною
Собралися в тишине;
Рок завистливый бедою
Угрожает снова мне…
(«Предчувствие», 1828)
Бурной жизнью
утомленный,
Равнодушно бури жду:
Может быть, еще
спасенный,
Снова пристань я найду…
(«Предчувствие», 1828)
Поэт бывало
тешил ханов
Стихов гремучим жемчугом.
(«В прохладе сладостной фонтанов…»,
1828)
На нити праздного веселья
Низал он хитрою
рукой
Прозрачной лести ожерелья
И четки мудрости златой.
(«В прохладе
сладостной фонтанов…», 1828)
Восторг в очах его сиял;
Страстей
неопытная сила
Кипела в сердце молодом…
(«Клеопатра», 1828)
Но человека
человек
Послал к анчару
властным взглядом,
И тот послушно в путь потек
И к утру возвратился с ядом.
(«Анчар», 1828)
А царь тем ядом
напитал
Свои
послушливые стрелы
И с ними гибель разослал
К соседям в чуждые пределы.
(«Анчар», 1828)
Гнездятся клубом в нас пороки.
(«Поэт и толпа», 1828)
Я ехал к вам: живые сны
За мной вились толпой игривой…
(«Приметы», 1829)
И сердце вновь горит и любит ‒ оттого,
Что не любить оно не может.
(«На холмах Грузии лежит ночная мгла…», 1829)
Цветы фантазии восточной
Рассыпь на северных снегах.
(«Фазиль-Хану»,
1829)
С той поры, сгорев душою,
Он на женщин не смотрел…
(«Жил на свете рыцарь бедный…», 1829)
По капле, медленно глотаю скуки яд.
(«Зима. Что делать нам в деревне?...»,
1829)
Я книгу
закрываю;
Беру перо,
сижу; насильно вырываю
У музы дремлющей несвязные слова.
(«Зима. Что делать нам в деревне?...»,
1829)
И дева в
сумерки выходит на крыльцо:
Открыты шея,
грудь, и вьюга ей в лицо!
Но бури севера не вредны русской розе.
(«Зима. Что делать нам в деревне?...», 1829)
Как жарко поцелуй пылает на морозе!
(«Зима. Что
делать нам в деревне?...», 1829)
Вечор, ты
помнишь, вьюга злилась,
На мутном небе мгла носилась…
(«Зимнее утро», 1829)
Под голубыми
небесами
Великолепными коврами,
Блестя на солнце, снег лежит…
(«Зимнее утро», 1829)
Так отрок
Библии, безумный расточитель,
До капли истощив раскаянья фиал,
Увидев наконец
родимую обитель,
Главой поник и зарыдал.
(«Воспоминания в Царском Селе», 1829)
В пылу восторгов скоротечных,
В бесплодном вихре суеты,
О, много расточил сокровищ я сердечных
За недоступные мечты…
(«Воспоминания в Царском Селе», 1829)
И пастырь
нисходит к веселым долинам,
Где мчится Арагва в тенистых брегах,
И нищий
наездник таится в ущелье,
Где Терек играет в свирепом веселье;
Играет и воет,
как зверь молодой,
Завидевший пищу
из клетки железной;
И бьется о берег в вражде бесполезной
И лижет утесы голодной волной...
(«Кавказ», 1829)
Высоко над семьею гор,
Казбек, твой царственный шатер
Сияет вечными лучами.
(«Монастырь на Казбеке», 1829)
Меж горных стен
несется Терек,
Волнами точит дикий берег,
Клокочет вкруг
огромных скал,
То здесь, то
там дорогу роет,
Как зверь
живой, ревет и воет ‒
И вдруг утих и смирен стал.
(«Меж горных стен
несется Терек…», 1829)
Здесь город
чопорный, унылый,
Здесь речи ‒ лед, сердца ‒ гранит…
(«Ответ»,
1830)
Я лил потоки слез нежданных,
И ранам совести моей
Твоих речей благоуханных
Отраден чистый был елей.
(«В часы забав иль праздной скуки…»,
1830)
Свидетелями быв
вчерашнего паденья,
Едва опомнились
младые поколенья.
Жестоких опытов сбирая поздний плод,
Они торопятся с расходом свесть приход.
(«К
вельможе», 1830)
Вьюга злится, вьюга плачет…
(«Бесы», 1830)
Мой путь уныл.
Сулит мне труд и горе
Грядущего волнуемое море.
(«Элегия», 1830)
И может быть ‒
на мой закат печальный
Блеснет любовь улыбкою прощальной.
(«Элегия», 1830)
Уж ты для
своего поэта
Могильным сумраком одета,
И для тебя твой друг угас.
(«Прощание», 1830)
Когда порой воспоминанье
Грызет мне сердце в тишине…
(«Когда порой воспоминанье…»,
1830)
Там веры чистый луч потух…
(«Стамбул гяуры
нынче славят…», 1830)
Твой слог
могучий и крылатый
Какой-то
дразнит пародист,
И стих, надеждами богатый,
Жует беззубый журналист.
(«Дельвигу» («Мы рождены, мой брат
названый…»), 1830)
Ход часов лишь
однозвучный
Раздается близ меня.
Парки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизни мышья беготня…
(«Стихи,
сочиненные ночью во время бессонницы», 1830)
Кто устоит в
неравном споре:
Кичливый лях
иль верный росс?
Славянские ль ручьи сольются в русском
море?
Оно ль иссякнет? вот вопрос.
(«Клеветникам России»,
1831)
Знакомый пир их манит вновь ‒
Хмельна для них славянов кровь;
Но тяжко будет им похмелье;
Но долог будет сон гостей
На тесном, хладном новоселье,
Под злаком северных полей!
(«Бородинская годовщина», 1831)
Уж Польша вас
не поведет:
Через ее шагнете кости!..
(«Бородинская годовщина», 1831)
Так дуновенья бурь земных
И нас нечаянно касались…
(«Чем чаще празднует лицей…»,
1831)
Виргилий мне: «Мой
сын, сей казни смысл велик:
Одно стяжание
имев всегда в предмете,
Жир должников своих сосал сей злой
старик
И их безжалостно крутил на вашем свете».
(«И дале мы пошли ‒ и страх обнял
меня…», 1832)
Спокойствие мое
я строго берегу
И сердцу не даю пылать и забываться…
(«К
***» («Нет, нет, не должен я, не смею, не могу…»), 1832)
Я буду
вспоминать с участьем
То место, где цветете вы.
(«В альбом», 1832)
Октябрь уж
наступил ‒ уж роща отряхает
Последние листы с нагих своих ветвей;
Дохнул осенний хлад ‒ дорога промерзает…
(«Осень», 1833)
Легко и
радостно играет в сердце кровь,
Желания кипят ‒ я снова счастлив, молод…
(«Осень»,
1833)
И забываю мир ‒
и в сладкой тишине
Я сладко
усыплен моим воображеньем,
И пробуждается поэзия во мне:
Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться наконец свободным проявленьем…
(«Осень», 1833)
И мысли в голове волнуются в отваге,
И рифмы легкие навстречу им бегут,
И пальцы просятся к перу, перо к бумаге.
Минута ‒ и стихи свободно потекут.
(«Осень», 1833)
Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…
(«Пора, мой друг, пора! покоя сердце
просит…», 1834)
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия…
(«Пора, мой друг, пора! покоя сердце
просит…», 1834)
Везувий зев открыл ‒ дым
хлынул клубом ‒ пламя
Широко развилось, как боевое знамя.
(«Везувий зев открыл ‒ дым хлынул клубом ‒
пламя…», 1834)
Там гроза готовится на турок,
Там дружину
свою собирает
Старый сербин, воевода Милош.
(«Воевода Милош», из цикла «Песни западных славян», 1834)
Летом, в час,
как за холмами
Утопает солнца шар,
Дом [облит] его лучами,
Окна блещут как пожар…
(«Если ехать вам случится…», 1835)
Отчета не
давать, себе лишь самому
Служить и
угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи…
(«Из Пиндемонти», 1836)
Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не зарастет народная тропа,
Вознесся выше
он главою непокорной
Александрийского столпа.
(«Я памятник себе воздвиг нерукотворный…», 1836)
Что в нашем тереме забытом
Растет пустынная трава,
Что геральдического льва
Демократическим копытом
Теперь лягает и осел:
Дух века вот куда зашел!
(«Родословная моего героя», 1836)
Металися
смущенные народы;
И высились и
падали цари;
И кровь людей то Славы, то Свободы,
То Гордости багрила алтари.
(«Была пора: наш праздник молодой…»,
1836)
Тогда гроза двенадцатого года
Еще спала. Еще Наполеон
Не испытал великого народа…
(«Была пора: наш праздник молодой…», 1836)
Источники:
Комментариев нет:
Отправить комментарий