Сопоставления в поэзии А.С. ПУШКИНА (примеры)

 Бывало, прежних лет герой,

Окончив славну брань с противной стороной,

Повесит меч войны средь отческия кущи;

А трагик наш Бурун, скончав чернильный бой,

Повесил уши. 

(«На Рыбушкина», 1814)

Художник-варвар кистью сонной

Картину гения чернит

И свой рисунок беззаконный

Над ней бессмысленно чертит.

Но краски чуждые, с летами,

Спадают ветхой чешуей;

Созданье гения пред нами

Выходит с прежней красотой.

Так исчезают заблужденья

С измученной души моей,

И возникают в ней виденья

Первоначальных, чистых дней. 

(«Возрождение», 1819)

 

Я пережил свои желанья,

Я разлюбил свои мечты;

Остались мне одни страданья,

Плоды сердечной пустоты.

Под бурями судьбы жестокой

Увял цветущий мой венец ‒

Живу печальный, одинокой,

И жду: придет ли мой конец?

Так, поздним хладом пораженный,

Как бури слышен зимний свист,

Один ‒ на ветке обнаженной

Трепещет запоздалый лист!... 

(«Я пережил свои желанья…», 1821)

 

К неверной Славе я хладею;

И по привычке лишь одной

Лениво волочусь за нею,

Как муж за гордою женой.

Я позабыл ее обеты,

Одна свобода мой кумир,

Но всё люблю, мои поэты,

Счастливый голос ваших лир.

Так точно, позабыв сегодня

Проказы младости своей,

Глядит с улыбкой ваша сводня

На шашни молодых б<…>. 

(«Дельвигу», 1821)

 

Один, один остался я.

Пиры, любовницы, друзья

Исчезли с легкими мечтами ‒

Померкла молодость моя

С ее неверными дарами.

Так свечи, в долгу ночь горев

Для резвых юношей и дев,

В конце безумных пирований

Бледнеют пред лучами дня. 

(«Один, один остался я…», 1822)

 

Свою печать утратил резвый нрав,

Душа час от часу немеет;

В ней чувств уж нет. Так легкой лист дубрав

В ключах кавказских каменеет. 

(«<В. Ф. Раевскому>», 1822)

 

О дева-роза, я в оковах;

Но не стыжусь твоих оков:

Так соловей в кустах лавровых,

Пернатый царь лесных певцов,

Близ розы гордой и прекрасной

В неволе сладостной живет

И нежно песни ей поет

Во мраке ночи сладострастной. 

(«О дева-роза, я в оковах…», 1824)

 

Цветы последние милей

Роскошных первенцев полей.

Они унылые мечтанья

Живее пробуждают в нас.

Так иногда разлуки час

Живее сладкого свиданья. 

(«Цветы последние милей…», 1825)

Но чем он более хитрит,

Чтоб утушить свое мученье,

Тем пуще злое подозренье

Возобновляется, горит;

Так в сетке птичка, друг свободы,

Чем больше бьется, тем сильней,

Тем крепче путается в ней. 

(«Из Ариостова «Orlando Furioso», 1826)

 

Дыханья нет из уст ее, но сколь

Пронзительно сих влажных синих уст

Прохладное лобзанье без дыханья.

Томительно и сладко ‒ в летний зной

Холодный мед не столько сладок жажде. 

(«Как счастлив я, когда могу покинуть…», 1826)

 

Как славно ты сдержал пророчество его!

Сияя доблестью и славой, и наукой,

В советах недвижим у места своего,

Стоишь ты, новый Долгорукой. 

Так, в пенистый поток с вершины гор скатясь,

Стоит седой утес, вотще брега трепещут,

Вотще грохочет гром и волны, вкруг мутясь,

И увиваются, и плещут. 

(«Мордвинову», 1826)

 

В безмолвии садов, весной, во мгле ночей,

Поет над розою восточный соловей.

Но роза милая не чувствует, не внемлет,

И под влюбленный гимн колеблется и дремлет.

Не так ли ты поешь для хладной красоты? 

(«Соловей и роза», 1827)

 

Товарищ милый, но лукавый,

Твой кубок полон не вином,

Но упоительной отравой:

Он заманит меня потом

Тебе во след опять за славой.

Не так ли опытный гусар,

Вербуя рекрута, подносит

Ему веселый Вакха дар,

Пока воинственный угар

Его на месте не подкосит? 

(«Ответ Катенину», 1828)

 

Воспоминаньями смущенный,

Исполнен сладкою тоской,

Сады прекрасные, под сумрак ваш священный

Вхожу с поникшею главой.

Так отрок Библии, безумный расточитель,

До капли истощив раскаянья фиал,

Увидев наконец родимую обитель,

Главой поник и зарыдал. 

(«Воспоминания в Царском Селе», 1829)

 

Всё ниже, ниже опускаясь,

Уж он бежит едва живой.

Так, после бури истощаясь,

Поток струится дождевой. 

(«Меж горных стен несется Терек…», 1829

 

Дни поздней осени бранят обыкновенно,

Но мне она мила, читатель дорогой,

Красою тихою, блистающей смиренно.

Так нелюбимое дитя в семье родной

К себе меня влечет. 

(«Осень», 1833)

 

И мысли в голове волнуются в отваге,

И рифмы легкие навстречу им бегут,

И пальцы просятся к перу, перо к бумаге.

Минута ‒ и стихи свободно потекут.

Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге,

Но чу! ‒ матросы вдруг кидаются, ползут

Вверх, вниз ‒ и паруса надулись, ветра полны;

Громада двинулась и рассекает волны. 

(«Осень», 1833)

 

Не два волка в овраге грызутся,

Отец с сыном в пещере бранятся. 

(«Песня о Георгии Черном», из цикла «Песни западных славян», 1834)

 

Не два дуба рядом вырастали,

Жили вместе два братца родные… 

(«Сестра и братья», из цикла «Песни западных славян», 1834)

 

Напрасно я бегу к сионским высотам,

Грех алчный гонится за мною по пятам…

Так ноздри пыльные уткнув в песок сыпучий,

Голодный лев следит оленя бег пахучий. 

(«Напрасно я бегу к сионским высотам…», 1836)

 

 Источники: 

Пушкин, А.С. Полное собрание сочинений : в 17 т. Т 1 / А.С. Пушкин. ‒ М.: Воскресенье, 1994. ‒ 463 с.

Пушкин, А.С. Полное собрание сочинений : в 17 т. Т. 2, кн. 2 / А.С. Пушкин. ‒ М. : Воскресенье, 1994. ‒ 1206 с.

Пушкин, А.С. Полное собрание сочинений : в 17 т. Т. 3, кн.1 / А.С. Пушкин. ‒ М. : Воскресенье, 1995. ‒ 635 с.