КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ. ЦИТАТЫ: Сравнения в поэзии А.С. ПУШКИНА (примеры)

30 октября 2024

Сравнения в поэзии А.С. ПУШКИНА (примеры)

Всё позабыл; седая голова,

Как яблоко, по груди покатилась,

Со лбу рука в колени опустилась,

Молитвенник упал из рук под стол,

Святой вздремал, всхрапел, как старый вол.

(«Монах», 1813)

Всё тщетно, нет, ни с чем старик остался,

Зато весь день, как бледна тень, таскался,

Не ел, не пил, покойно и не спал.

(«Монах», 1813)

И, как мудрец, кем Сиракуз спасался,

По улице бежавший бос и гол,

Открытием своим он восхищался

И громко всем кричал: «нашел! нашел!»

(«Монах», 1813)

И вдруг из сени темной рощи,

Как в час весенней полунощи

Из облак месяц золотой,

Выходит ратник молодой.

(«Кольна», 1814)

Он поднял меч... и с трепетом Эвлега

Падет на дерн, как клок летучий снега,

Метелицей отторженный со скал!

(«Эвлега», 1814)

Как сумрак, дремлющий над бездною морскою,

На сердце горестном унынья мрак лежал.

(«Осгар», 1814)

И в радости немой

Твой друг расцвел душою,

Как ясный вешний день.

(«К сестре», 1814)

Не увижу я прелестной

И, как чижик в клетке тесной,

Дома буду горевать

И Наташу вспоминать.

(«К Наташе», 1814)

И тихая луна, как лебедь величавый,

Плывет в сребристых облаках.

(«Воспоминания в Царском селе», 1814)

С холмов кремнистых водопады

Стекают бисерной рекой…

(«Воспоминания в Царском селе», 1814)

И быстрым понеслись потоком

Враги на русские поля.

(«Воспоминания в Царском селе», 1814)

Средь темной рощицы, под тенью лип душистых,

В высоком тростнике, где частым жемчугом

Вздувалась пена вод сребристых,

Колеблясь тихим ветерком,

Покров красавицы стыдливой,

Небрежно кинутый, у берега лежал…

(«Леда», 1814)

Не ведал я покоя,

Увы! ни на часок,

Как будто у налоя

В великой четверток

Измученный дьячок.

(«Городок», 1815)

Как ветерочек

Ранней порой

Гонит листочек

С резвой волной,

Так непрестанно

Непостоянный

Страстью играл…

(«Измены», 1815)

О счастье! злобный обольститель,

И ты, как сладкой сон, сокрылось от очей…

(«Наполеон на Эльбе», 1815)

Мечты находят, исчезают,

Как тень на утренней заре.

(«Послание Юдину», 1815)

Как волны следом за волною,

Проходят царства и века.

(«Усы», 1816)

Лишь ты, воинственный поэт,

Уныл, как сумрак полуночи,

И бледен, как осенний свет.

(«Наездники», 1816)

А ныне ты в уныньи диком,

Как беглый ратник, онемел.

(«Наездники», 1816)

Вы знаете бесценной жизни сладость;

Как утра луч, сияют ваши дни.

(«Любовь одна ‒ веселье жизни хладной…», 1816)

Оставил я пустынному зефиру

Уж навсегда покинутую лиру,

И слабый дар как легкий скрылся дым.

(«Любовь одна ‒ веселье жизни хладной…», 1816)

Пускай не будут знать, что некогда певец,

Враждою, завистью на жертву обреченный,

Погиб на утре лет,

Как ранний на поляне цвет,

Косой безвременно сраженный.

(«К Дельвигу», 1817)

Вот Виля ‒ он любовью дышет,

Он песни пишет зло,

Как Геркулес, сатиры пишет,

Влюблен, как Буало.

(«Вот Виля ‒ он любовью дышет…», 18? (1813‒1817))

Покойник Клит в раю не будет:

Творил он тяжкие грехи. ‒

Пусть бог дела его забудет,

Как свет забыл его стихи!

(«Эпиграмма на смерть стихотворца», (18? (1813‒1817))

Боишься ты людей, как черного недуга,

О жалкой образец уродливой мечты!

(«Тошней идиллии и холодней чем ода…», (18? (1813‒1817))

Но вдруг, как молнии стрела,

Зажглась в увядшем сердце младость.

(«К ней», 1817)

Как звери, вторглись янычары!...

(«Вольность», 1817)

Исчезли юные забавы,

Как сон, как утренний туман…

(«К Чаадаеву», 1818)

Мы ждем с томленьем упованья

Минуты вольности святой,

Как ждет любовник молодой

Минуты верного свиданья.

(«К Чаадаеву», 1818)

Дни наши, милые <друзья>,

Бегут как утренние тени,

[Как воды быстрого ручья].

(«Нет, нет, напрасны ваши пени…», 1819)

И вдруг... легка, как тень ночная,

Бела, как ранний снег холмов,

Выходит женщина нагая

И молча села у брегов.

(«Русалка», 1819)

Она манит его рукою,

Кивает быстро головой...

И вдруг ‒ падучею звездою ‒

Под сонной скрылася волной.

(«Русалка», 1819)

Играет, плещется волною,

Хохочет, плачет, как дитя…

(«Русалка», 1819)

Твоя краса, как роза, вянет;

Минуты юности бегут.

(«Платоническая любовь», 1819)

Но краски чуждые, с летами,

Спадают ветхой чешуей…

(«Возрождение», 1819)

Ты румян, как маков цвет,

Я как смерть и тощ, и бледен.

(«Ты и я», 1817‒1820?)

С могилы грозной к небесам

Она, как сладкий фимиам,

Как чистая любви молитва, восходила.

(«Дочери Карагеоргия», 1820)

Гляжу, как безумный, на черную шаль,

И хладную душу терзает печаль.

(«Черная шаль», 1820)

Над ясной влагою ‒ полубогиня грудь

Младую, белую как лебедь, воздымала

(«Нереида», 1820).

К неверной Славе я хладею;

И по привычке лишь одной

Лениво волочусь за нею,

Как муж за гордою женой.

(«Дельвигу», 1821).

Твой глас достиг уединенья,

Где я сокрылся от гоненья

Ханжи и гордого глупца,

И вновь он оживил певца,

Как сладкий голос вдохновенья.

(«<Из письма к Гнедичу>», 1821)

Как адской луч, как молния богов,

Немое лезвие злодею в очи блещет…

(«Кинжал», 1821)

Я стал умен, |я| лицемерю ‒

Пощусь, молюсь и твердо верю,

Что бог простит мои грехи,

Как государь мои стихи.

(«<В.Л. Давыдову>», 1821)

[Я всё люблю язык страстей],

[Его пленительные] звуки

[Приятны мне, как глас друзей]

Во дни печальные разлуки.

(«<Денису Давыдову>», 1821)

Светла, как ясный день, младенческая совесть.

(«Мой друг, забыты мной следы минувших лет…», 1821)

Великодушного пожара

Не предузнав, уж ты мечтал,

Что мира вновь мы ждем, как дара…

(«Наполеон», 1821)

И всё, как буря, закипело;

Европа свой расторгла плен

Во след тирану полетело,

Как гром, проклятие племен.

(«Наполеон», 1821)

Скользила тень твоя, и жалобные звуки

Неслися издали, как томный стон разлуки.

(«К Овидию», 1821)

И вы поверить мне могли,

Как простодушная Аньеса?

(«Кокетке», 1821)

Как мой задумчивый проказник,

Как Баратынский, я твержу:

«Нельзя ль найти подруги нежной?

Нельзя ль найти любви надежной?»

(«Алексееву», 1821)

И ежели его подруга

Мила, как ангел во плоти, ‒

О боже праведный! прости

Мне зависть ко блаженству друга.

(«Десятая заповедь», 1821)

Твоя торжественная рожа

На бабье гузно так похожа

(«<На Ланова>», 1822)

Меня смешила их измена:

И скорбь исчезла предо мной

Как исчезает в чашах пена

Под зашипевшею струей.

(«Друзьям», 1822)

Младенчество прошло, как легкой сон.

(«Наперсница волшебной старины…», 1822)

И вдруг растрепанную тень

Я вижу прямо пред собою,

Пьяна, как в самый смерти день,

Столбом усы, виски горою…

(«Недавно я в часы свободы…», 1822)

Сижу я дома, как бездельник…

(«<Из письма к В.П. Горчакову>», 1823)

Сей царь, исчезнувший, как сон, как тень зари.

(«Недвижный страж дремал на царственном пороге…», 1824)

Нет, чудный взор его, живой, неуловимый,

То вдаль затерянный, то вдруг неотразимый,

Как боевой перун, как молния сверкал…

(«Недвижный страж дремал на царственном пороге…», 1824)

Всё было предано презренью,

Как ветру предан дольный прах.

(«Зачем ты послан был и кто тебя послал?...», 1824)

Блажен, кто про себя таил

Души высокие созданья

И от людей, как от могил,

Не ждал за чувство воздаянья!

(«Разговор книгопродавца с поэтом», 1824)

Где та была, которой очи,

Как небо, улыбались мне?

(«Разговор книгопродавца с поэтом», 1824)

Она одна бы разумела

Стихи неясные мои;

Одна бы в сердце пламенела

Лампадой чистою любви!

(«Разговор книгопродавца с поэтом», 1824)

Как друга ропот заунывный,

Как зов его в прощальный час,

Твой грустный шум, твой шум призывный

Услышал я в последний раз.

(«К морю», 1824)

Когда свою он от руки твоей,

Как от змеи, отдернет с содроганьем…

(«Коварство», 1824)

Т ‒ прав, когда так верно вас

Сравнил он с радугой живою:

Вы милы, как она, для глаз

И как она пременчивы душою;

И с розой сходны вы, блеснувшею весной:

Вы так же, как она, пред нами

Цветете пышною красой

И так же колетесь, бог с вами.

Но более всего сравнение с ключом

Мне нравится ‒ я рад ему сердечно:

Да, чисты вы, как он, и сердцем и умом,

И холодней его конечно.

(«Т ‒ прав, когда так верно вас…», 1824)

Краса моей долины злачной,

Отрада осени златой,

Продолговатый и прозрачный,

Как персты девы молодой.

(«Виноград», 1824)

Скинь мантилью, ангел милый,

И явись как яркой день!

(«Ночной зефир…», 1824)

Как привидение, за рощею сосновой

Луна туманная взошла...

(«Ненастный день потух; ненастной ночи мгла…», 1824)

Зажег ты солнце во вселенной,

Да светит небу и земле,

Как лен, елеем напоенный,

В лампадном светит хрустале.

(«Подражания Корану», 1824)

В день грозного суда, подобно ниве тучной,

О сеятель благополучный!

Сторицею воздаст она твоим трудам.

(«Подражания Корану», 1824)

Знай: все твои дары, подобно горсти пыльной,

Что с камня моет дождь обильный,

Исчезнут ‒ господом отверженная дань.

(«Подражания Корану», 1824)

‒ … на все призванья

Готов я как бы с неба пасть.

(«<Наброски к замыслу о Фаусте>», 1825)

Довольно одного желанья ‒

Я, как догадливый холоп,

В ладони по-турецки хлоп,

Присвистни, позвони, и мигом

Явлюсь.

(«<Наброски к замыслу о Фаусте>», 1825)

Что делать ‒ я служу,

Живу, кряхчу под вечным игом,

Как нянька бедная, хожу

За вами ‒ слушаю, гляжу.

(«<Наброски к замыслу о Фаусте>», 1825)

Что я, где я? Стою,

Как путник, молнией постигнутый в пустыне,

И всё передо мной затмилося!

(«Желание славы», 1825)

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье.

Как гений чистой красоты.

(«К ***» («Я помню чудное мгновенье…»), 1825)

Богат, умен, ни перед кем

Не кланяется в пояс,

А как боярин между тем

Живет, не беспокоясь…

(«Жених», 1825)

Заря блестит невестой молодою,

Луна пред ней, как мертвая, бледна.

(«На небесах печальная луна…», 1825)

Как эта лампада бледнеет

Пред ясным восходом зари,

Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.

(«Вакхическая песня», 1825)

Друзья мои, прекрасен наш союз

Он как душа неразделим и вечен…

(«19 октября», 1825)

Когда постиг меня судьбины гнев,

Для всех чужой, как сирота бездомный,

Под бурею главой поник я томной

И ждал тебя, вещун пермесских дев…

(«19 октября», 1825)

Но ‒ помнится ‒ тогда со скуки,

Как арлекина, из огня

Ты вызвал наконец меня.

(«Сцена из Фауста», 1825)

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя;

То, как зверь, она завоет,

То заплачет, как дитя,

То по кровле обветшалой

Вдруг соломой зашумит,

То, как путник запоздалый,

К нам в окошко застучит.

(«Зимний вечер», 1825)

Что с тобой, скажи мне, братец?

Бледен ты как святотатец,

Волоса стоят горой!

(«Что с тобой, скажи мне, братец?...», 1825)

Я признаюсь ‒ вечернею порой

Милее мне смиренная девица ‒

Послушная, как агнец полевой…

(«Начало I песни «Девственницы», 1825)

Стих каждый в повести твоей

Звучит и блещет, как червонец.

(«К Баратынскому», 1826)

Он правду видит, видит ясно,

И нестерпимая тоска,

Как бы холодная рука,

Сжимает сердце в нем ужасно

(«Из Ариостова «Orlando Furioso», 1826)

Она не хладной льется влагой,

Но пенится хмельною брагой;

Она разымчива, пьяна,

Как сей напиток благородный,

Слиянье рому и вина,

Без примеси воды негодной…

(«К Языкову», 1826)

Я в умиленьи, молча, нежно

Любуюсь вами, как дитя!..

(«Признание», 1826)

Перстами легкими, как сон,

Моих зениц коснулся он.

(«Пророк», 1826)

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

(«Пророк», 1826)

Как труп, в пустыне я лежал,

И Бога глас ко мне воззвал…

(«Пророк», 1826)

Ты под окном своей светлицы

Горюешь, будто на часах…

(«Няне», 1826)

О, скоро ли она со дна речного

Подымется, как рыбка золотая?

(«Как счастлив я, когда могу покинуть…», 1826)

У стройных ног, как пена белых, волны

Ласкаются, сливаясь и журча.

(«Как счастлив я, когда могу покинуть…», 1826)

Ее глаза то меркнут, то блистают,

Как на небе мерцающие звезды…

(«Как счастлив я, когда могу покинуть…», 1826)

Когда она игривыми перстами

Кудрей моих касается, тогда

Мгновенный хлад, как ужас, пробегает

Мне голову, и сердце громко бьется…

(«Как счастлив я, когда могу покинуть…», 1826)

Певца, плененного тобой,

Не отвергай смиренной дани,

Внемли с улыбкой голос мой,

Как мимоездом Каталани

Цыганке внемлет кочевой.

(«Княгине З.А. Волконской», 1827)

Как шитый полог, синий свод

Пестреет частыми звездами.

(«Какая ночь! Мороз трескучий…», 1827)

Но смерть коснулась к ним, как сон,

Свою добычу захватила.

(«Какая ночь! Мороз трескучий…», 1827)

Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орел.

(«Поэт», 1827)

И можно с южными звездами

Сравнить, особенно стихами,

Ее черкесские глаза,

Она владеет ими смело,

Они горят огня живей…

(«Ее глаза», 1828)

Ты, бывало, мне внимала,

За мечтой моей бежала,

Как послушная дитя…

(«Рифма, звучная подруга…», 1828)

Я с тобой не расставался,

Сколько раз повиновался

Резвым прихотям твоим;

Как любовник добродушный,

Снисходительно послушный,

Был я мучим и любим.

(«Рифма, звучная подруга…», 1828)

Если в жизни поднебесной

Существует дух прелестный,

То тебе подобен он…

(«Из альбома А.П. Керн», 1828)

Его рассказы расстилались,

Как эриванские ковры…

(«В прохладе сладостной фонтанов…», 1828)

И пышный пир как будто дремлет…

(«Клеопатра», 1828)

Он принял вызов наслажденья,

Как принимал во дни войны

Он вызов ярого сраженья.

(«Клеопатра», 1828)

Любезный сердцу и очам,

Как вешний цвет едва развитый,

Последний имени векам

Не передал.

(«Клеопатра», 1828)

Анчар, как грозный часовой,

Стоит ‒ один во всей вселенной.

(«Анчар», 1828)

Полезен русскому здоровью

Наш укрепительный мороз:

Ланиты, ярче вешних роз,

Играют холодом и кровью.

(«Как быстро в поле, вкруг открытом…», 1828)

Печальны лес и дол завялый,

Проглянет день ‒ и уж темно,

И, будто путник запоздалый,

Стучится буря к нам в окно...

(«Как быстро в поле, вкруг открытом…», 1828)

Зачем сердца волнует, мучит,

Как своенравный чародей?

(«Поэт и толпа», 1828)

Как ветер, песнь его свободна,

Зато как ветер и бесплодна…

(«Поэт и толпа», 1828)

Душе противны вы, как гробы.

(«Поэт и толпа», 1828)

Уж мало ль бился я, как ястреб молодой,

В обманчивых сетях, раскинутых Кипридой…

(«Каков я прежде был, таков и ныне я…», 1828)

Вы сами знаете давно,

Что вас любить немудрено,

Что нежным взором вы Армида,

Что легким станом вы Сильфида,

Что ваши алые уста,

Как гармоническая роза…

(«Е.Н. Ушаковой», 1829)

Пусть он, как бес перед обедней,

Себе покоя не дает…

(«На Надеждина», 1829)

Как прославленного брата,

Реки знают тихий Дон…

(«Дон», 1829)

Луна, как бледное пятно,

Сквозь тучи мрачные желтела…

(«Зимнее утро», 1829)

Отяжелев, как от дурмана,

Сердито Феб его прервал…

(«Эпиграмма», 1829)

Забуду ль гордую, мучительную деву,

Или к ее ногам, ее младому гневу,

Как дань привычную, любовь я принесу?

(«Поедем, я готов; куда бы вы, друзья…», 1829)

Где Терек играет в свирепом веселье;

Играет и воет, как зверь молодой,

Завидевший пищу из клетки железной...

(«Кавказ», 1829)

Твой монастырь за облаками,

Как в небе реющий ковчег,

Парит, чуть видный, над горами.

(«Монастырь на Казбеке», 1829)

Меж горных стен несется Терек,

Волнами точит дикий берег,

Клокочет вкруг огромных скал,

То здесь, то там дорогу роет,

Как зверь живой, ревет и воет ‒

И вдруг утих и смирен стал.

(«Меж горных стен несется Терек…», 1829

Небо чуть видно,

Как из тюрьмы.

(«Страшно и скучно…», 1829)

Что в имени тебе моем?

Оно умрет, как шум печальный

Волны, плеснувшей в берег дальний,

Как звук ночной в лесу глухом.

(«Что в имени тебе моем?...», 1830)

Оно на памятном листке

Оставит мертвый след, подобный

Узору надписи надгробной

На непонятном языке.

(«Что в имени тебе моем?...», 1830)

Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,

Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,

Стенаньем, криками вакханки молодой,

Когда, виясь в моих объятиях змией,

Порывом пылких ласк и язвою лобзаний

Она торопит миг последних содроганий!

(«Нет, я не дорожу мятежным наслаждением…», 1830)

И скромно ты внимал

За чашей медленной афею иль деисту,

Как любопытный скиф афинскому софисту.

(«К вельможе», 1830)

Услужливый, живой,

Подобный своему чудесному герою,

Веселый Бомарше блеснул перед тобою.

(«К вельможе», 1830)

Он стал рассказывать о ножках, о глазах,

О неге той страны, где небо вечно ясно,

Где жизнь ленивая проходит сладострастно,

Как пылкой отрока восторгов полный сон…

(«К вельможе», 1830)

Ты счастлив: ты свой домик малый,

Обычай мудрости храня,

От злых забот и лени вялой

Застраховал, как от огня.

(«Новоселье», 1830)

В простом углу моем, средь медленных трудов,

Одной картины я желал быть вечно зритель,

Одной: чтоб на меня с холста, как с облаков,

Пречистая и наш божественный Спаситель ‒

Она с величием, Он с разумом в очах ‒

Взирали, кроткие, во славе и в лучах…

(«Мадонна», 1830)

Там верстою небывалой

Он торчал передо мной;

Там сверкнул он искрой малой

И пропал во тьме пустой.

(«Бесы», 1830)

Закружились бесы разны,

Будто листья в ноябре…

(«Бесы», 1830)

Безумных лет угасшее веселье

Мне тяжело, как смутное похмелье.

(«Элегия», 1830)

Но, как вино, ‒ печаль минувших дней

В моей душе чем старе, тем сильней.

(«Элегия», 1830)

Холодная толпа взирает на поэта,

Как на заезжего фигляра…

(«Ответ анониму», 1830)

Или, свой подвиг свершив, я стою, как поденщик ненужный,

Плату приявший свою, чуждый работе другой?

(«Труд» 1830)

Прими же, дальная подруга,

Прощанье сердца моего,

Как овдовевшая супруга,

Как друг, обнявший молча друга

Пред заточением его.

(«Прощание», 1830)

Я важен, как старик беззубый…

(«Паж или пятнадцатый год», 1830)

Сиди, как у ворот угрюмого Кавказа

Бывало сиживал покорный твой слуга…

(«Румяный критик мой, насмешник толстопузый…», 1830)

Резвая дева росла в хоре богинь-аонид,

Матери чуткой подобна, послушна памяти строгой…

(«Рифма», 1830)

И отдаленное страданье,

Как тень, опять бежит ко мне…

(«Когда порой воспоминанье…», 1830)

Явись, возлюбленная тень,

Как ты была перед разлукой,

Бледна, хладна, как зимний день,

Искажена последней мукой.

(«Заклинание», 1830)

Приди, как дальная звезда,

Как легкой звук иль дуновенье,

Иль как ужасное виденье,

Мне всё равно, сюда! сюда!..

(«Заклинание», 1830)

Стамбул гяуры нынче славят,

А завтра кованой пятой,

Как змия спящего, раздавят…

(«Стамбул гяуры нынче славят…», 1830)

Мы к женам, как орлы, ревнивы…

(«Стамбул гяуры нынче славят…», 1830)

Да, слава в прихотях вольна.

Как огненный язык, она

По избранным главам летает...

(«Герой», 1830)

Всё он, всё он ‒ пришлец сей бранный,

Пред кем смирилися цари,

Сей ратник, вольностью венчанный,

Исчезнувший, как тень зари.

(«Герой», 1830)

Ее чела я помню покрывало

И очи светлые, как небеса.

(«В начале жизни школу помню я…», 1830)

Жизни им она дороже

И, как слава, им мила…

(«Пред испанкой благородной…», 1830)

И Польша, как бегущий полк,

Во прах бросает стяг кровавый ‒

И бунт раздавленный умолк.

(«Бородинская годовщина», 1831)

Тогда услышал я (о диво!) запах скверный,

Как будто тухлое разбилось яицо,

Иль карантинный страж курил жаровней серной.

(«И дале мы пошли ‒ и страх обнял меня…», 1832)

Тогда я демонов увидел черный рой,

Подобный издали ватаге муравьиной…

(«И дале мы пошли ‒ и страх обнял меня…», 1832)

До свода адского касалася вершиной

Гора стеклянная, как Арарат остра…

(«И дале мы пошли ‒ и страх обнял меня…», 1832)

И бесы, раскалив, как жар, чугун ядра,

Пустили вниз его смердящими когтями…

(«И дале мы пошли ‒ и страх обнял меня…», 1832)

В тревоге пестрой и бесплодной

Большого света и двора

Я сохранила взгляд холодный,

Простое сердце, ум свободный

И правды пламень благородный

И как дитя была добра…

(«В альбом А.О. Смирновой», 1832)

За вами сердцем и глазами

С невольным трепетом ношусь

И вашей славою и вами,

Как нянька старая, горжусь.

(«В альбом кж. А.Д. Абамелек», 1832)

Здесь на тебя, как лютый зверь,

Глядит хозяин…

(«Гусар», 1833)

А ночь была тюрьмы черней,

И на дворе шумела буря…

(«Гусар», 1833)

Здесь человека берегут,

Как на турецкой перестрелке,

Насилу щей пустых дадут,

А уж не думай о горелке.

(«Гусар», 1833)

Всю склянку выпил; верь не верь ‒

Но кверху вдруг взвился я пухом…

(«Гусар», 1833)

И точно: конь передо мною,

Скребет копытом, весь огонь,

Дугою шея, хвост трубою.

(«Гусар», 1833)

А прозрачные ветрильцы

Будто бабочкины крильцы.

(«Царь увидел пред собой…», 1833)

Корабль вбежал в Неву ‒ и вот среди зыбей

Качаясь плавает, как [лебедь молодая].

(«Чу, пушки грянули! крылатых кораблей…», 1833)

Жены их, как в окладах, в драгоценных нарядах

Домы полны; богат их обычай.

(«Будрыс и его сыновья», 1833)

А другой от прусаков, от проклятых крыжаков,

Может много достать дорогого,

Денег с целого света, сукон яркого цвета;

Янтаря ‒ что песку там морского.

(«Будрыс и его сыновья», 1833)

Нет на свете царицы краше польской девицы.

Весела ‒ что котенок у печки ‒

И как роза румяна, а бела, что сметана;

Очи светятся будто две свечки!

(«Будрыс и его сыновья», 1833)

И, мрачнее черной ночи,

Он потупил грозны очи…

(«Воевода», 1833)

…как поля, мы страждем от засухи…

(«Осень», 1833)

Как это объяснить? Мне нравится она,

Как, вероятно, вам чахоточная дева

Порою нравится.

(«Осень», 1833)

Душа стесняется лирическим волненьем,

Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,

Излиться наконец свободным проявленьем…

(«Осень», 1833)

И силен, волен был бы я,

Как вихорь, роющий поля,

Ломающий леса.

(«Не дай мне бог сойти с ума…», 1833)

Да вот беда: сойди с ума,

И страшен будешь как чума…

(«Не дай мне бог сойти с ума…», 1833)

Посадят на цепь дурака

И сквозь решетку как зверка

Дразнить тебя придут.

(«Не дай мне бог сойти с ума…», 1833)

Везувий зев открыл ‒ дым хлынул клубом ‒ пламя

Широко развилось, как боевое знамя.

(«Везувий зев открыл ‒ дым хлынул клубом ‒ пламя…», 1834)

Тут он видит чудное виденье:

На помосте валяются трупы,

Между ими хлещет кровь ручьями,

Как потоки осени дождливой.

(«Видение короля», из цикла «Песни западных славян», 1834)

Не боится бей Янко Марнавич

Ни врагов своих, ни кровомщенья.

Но он бродит, как гайдук бездомный

С той поры, как Кирила умер.

(«Янко Марнавич», из цикла «Песни западных славян», 1834)

С того времени он тоскуя бродит,

Словно вол, ужаленный змиею.

(«Янко Марнавич», из цикла «Песни западных славян», 1834)

И Феодор Стамати зарезал,

А жида убил, как собаку,

И отпел по жене панихиду.

(«Феодор и Елена», из цикла «Песни западных славян», 1834)

Ступай, Дмитрий, в морской ты город,

Там цехины, что у нас каменья.

(«Влах в Венеции», из цикла «Песни западных славян», 1834)

Я послушался лукавого далмата.

Вот живу в этой мраморной лодке,

Но мне скучно, хлеб их мне, как камень,

Я неволен, как на привязи собака.

(«Влах в Венеции», из цикла «Песни западных славян», 1834)

Я завял, как пересаженный кустик.

(«Влах в Венеции», из цикла «Песни западных славян», 1834)

Здесь я точно бедная мурашка,

Занесенная в озеро бурей.

(«Влах в Венеции», из цикла «Песни западных славян», 1834)

В пятый день старший сын обезумел,

Стал глядеть он на мертвую матерь,

Будто волк на спящую козу.

(«Гайдук Хризич», из цикла «Песни западных славян», 1834)

И все трое со скалы в долину

Сбежали, как бешеные волки.

(«Гайдук Хризич», из цикла «Песни западных славян», 1834)

Там могилу прохожего разрыли,

Видят, ‒ труп румяный и свежий, ‒

Ногти выросли, как вороньи когти,

А лицо обросло бородою…