Сон ленивый, томноокой
Отлетает на крылах.
(«К Наталье», 1813)
Он первыя
стрелы с весельем ожидал
И рвался из
рядов, и пал в кипящем бое:
Покойся, юноша! ты в брани славной пал.
(«Осгар»,
1814)
И тихо за порог
выходит он в молчанье,
Окован мрачною, безмолвною тоской ‒
Исчезло сладкое навек очарованье!
(«Осгар»,
1814)
Вянет, вянет
лето красно;
Улетают ясны дни;
Стелется туман ненастный
Ночи в дремлющей тени;
Опустели злачны нивы,
Хладен ручеек игривый;
Лес кудрявый поседел;
Свод небесный побледнел.
(«К Наташе», 1814)
Так, ты прав,
оракул Франции,
Говоря, что
жены, слабые
Против стрел
Эрота юного,
Все имеют душу добрую,
Сердце нежно непритворное.
(«Бова», 1814)
Навис покров угрюмой нощи
На своде дремлющих небес;
В безмолвной тишине почили дол и рощи,
В седом тумане дальний лес…
(«Воспоминания
в Царском селе», 1814)
Там Кропов в
тишине глубокой
С бумагой,
склянкой и пером
Сидел в раздумьи
за столом
На стуле ветхом и треногом
И площадным, раздутым слогом
На наши
смертные грехи
Ковал и прозу и стихи.
(«Тень Фон-Визина», 1815)
Вижу: лира над
могилой
Дремлет в сладкой тишине,
Лишь порою звон
унылый,
Будто лени
голос милый,
В мертвой слышится струне.
(«Гроб
Анакреона», 1815)
Смотрите: Клит,
в подушках поседелый,
Размученный, изнеженный, больной,
Весь век сидит с подагрой и тоской.
(«Сон», 1816)
В тиши полей,
сквозь тайну сень дубрав,
Как юный день сияет гордо, ясно!
(«Сон», 1816)
А что такое
Гименей?
Он из
Кипридиных детей,
Бедняжка, дряхлый и ленивый,
Холодный, грустный, молчаливый,
Ворчит и дремлет целый век…
(«Амур и Гименей», 1816)
Они пришли,
твои златые годы,
Простите, верные дубравы!
Прости, беспечный мир полей,
И легкокрылые забавы
Столь быстро улетевших дней!
(«Простите,
верные дубравы!..., 1817)
Я говорил: в
отечестве моем
Где верный ум, где гений мы найдем?
Где гражданин с
душою благородной,
Возвышенной и пламенно свободной?
Где женщина ‒
не с хладной красотой,
Но с пламенной, пленительной, живой?
Где разговор
найду непринужденный,
Блистательный, веселый, просвещенный?
(«Краев чужих неопытный любитель…»,
1817)
Когда на мрачную Неву
Звезда полуночи
сверкает,
И беззаботную главу
Спокойный сон отягощает,
Глядит задумчивый певец
На грозно спящий средь тумана
Пустынный памятник тирана,
Забвенью брошенный дворец…
(«Вольность», 1817)
Тимпаны звонкие, кружась меж их перстами,
Гремят ‒ и
вторят их ужасным голосам.
Промчалися,
летят, свиваются руками,
Волшебной пляской топчут луг,
И младость пылкая толпами
Стекается вокруг.
(«Торжество Вакха», 1818)
Утешится безмолвная печаль
И резвая задумается радость.
(«К портрету
Жуковского», 1818)
На лире скромной, благородной
Земных богов я
не хвалил
И силе в
гордости свободной
Кадилом лести не кадил.
(«К Н.Я. Плюсковой», 1818)
Но не
бесславишь сгоряча
Свою воинственную руку
Презренной палкой палача
(«Орлову», 1819)
Здесь Барство дикое, без чувства, без закона,
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца.
(«Деревня», 1819)
Поверь, мой
друг, она придет,
Пора унылых сожалений,
Холодной истины забот
И бесполезных размышлений.
(«Стансы
Толстому», 1819)
Я помню их, детей самолюбивых,
Злых без ума, без гордости спесивых,
И, разглядев тиранов модных зал,
Чуждаюсь их укоров и похвал!..
(«Послание к кн. Горчакову», 1819)
Кто видел край,
где роскошью природы
Оживлены
дубравы и луга.
Где весело шумят <и> блещут воды
И мирные ласкают берега,
Где на холмы
под лавровые своды
Не смеют лечь угрюмые снега?
(«Кто видел край, где
роскошью природы…», 1821)
И Франция,
добыча славы,
Плененный устремила взор,
Забыв надежды величавы,
На свой блистательный позор.
(«Наполеон», 1821)
И взор я бросил
на людей,
Увидел их надменных, низких,
Жестоких ветреных судей,
Глупцов, всегда злодейству близких.
(«Мое беспечное незнанье…», 1823)
Пред боязливой их толпой,
Жестокой, суетной, холодной,
Смешон глас
правды благородный,
Напрасен опыт вековой.
(«Мое беспечное незнанье…», 1823)
Мы же ‒ то смертельно пьяны,
То мертвецки влюблены.
(«<Из письма к
Вульфу>», 1824)
Россия, бедная держава,
Твоя удавленная слава
С Екатериной умерла
(«Мне жаль великия жены…», 1824)
Себе торжественный венец
(«К Е.Н. Вульф»,
1826)
И он к устам
моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный, и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
(«Пророк», 1826)
Сквозь волнистые туманы
Пробирается
луна,
На печальные поляны
Льет печально свет она.
(«Зимняя дорога»,
1826)
По дороге
зимней, скучной
Тройка борзая
бежит,
Колокольчик однозвучный
Утомительно гремит.
(«Зимняя дорога», 1826)
Во глубине
сибирских руд
Храните гордое терпенье,
Не пропадет ваш
скорбный труд
И дум высокое стремленье.
(«Во глубине
сибирских руд…», 1827)
Сквозь эту
кость не проходил
Луч животворный Аполлона;
Ну словом,
череп сей хранил
Тяжеловесный мозг барона…
(«Послание Дельвигу»,
1827)
Стройные сосны кругом склонились ветвями, и
тенью
Вход ее
заслонен на воле бродящим в извивах
Плющем, любовником скал и расселин.
(«В роще карийской, любезной ловцам, таится
пещера…», 1827)
С камня на
камень
Звонкой струится дугой, пещерное дно затопляет
Резвый ручей.
(«В роще карийской, любезной ловцам, таится
пещера…», 1827)
Ты, бывало, мне
внимала,
За мечтой моей
бежала,
Как послушная
дитя;
То, свободна и ревнива,
Своенравна и ленива,
С нею спорила шутя.
(«Рифма, звучная подруга…», 1828)
Фонтаны бьют,
горят лампады,
Курится легкий фимиам,
И сладострастные прохлады
Земным
готовятся богам.
В роскошном сумрачном покое,
Средь обольстительных чудес,
Под сенью пурпурных завес,
Блистает ложе золотое.
(«Клеопатра», 1828)
В пустыне чахлой и скупой,
На почве, зноем раскаленной,
Анчар, как грозный часовой,
Стоит ‒ один во всей вселенной.
(«Анчар», 1828)
Цветок засохший, безуханный,
Забытый в книге вижу я;
И вот уже
мечтою странной
Душа наполнилась моя…
(«Цветок», 1828)
Поэт по лире вдохновенной
Рукой рассеянной бряцал.
Он пел ‒ а хладный и надменный
Кругом народ непосвященный
Ему бессмысленно внимал.
(«Поэт и толпа»,
1828)
Молчи, бессмысленный народ,
Поденщик, раб нужды, забот!
(«Поэт и толпа», 1828)
Мы малодушны, мы коварны,
Бесстыдны, злы, неблагодарны;
Мы сердцем хладные скопцы,
Клеветники, рабы, глупцы…
(«Поэт и толпа», 1828)
Довольно с вас, рабов безумных!
(«Поэт и толпа»,
1828)
Упиваясь неприятно
Хмелем светской
суеты,
Позабуду,
вероятно,
Ваши милые черты,
Легкий стан, движений стройность,
Осторожный разговор,
Эту скромную спокойность,
Хитрый смех и хитрый взор.
(«Подъезжая под Ижоры…», 1829)
Иная брань,
конечно, неприличность,
Нельзя писать:
Такой-то де старик,
Козел в очках, плюгавый
клеветник,
И зол, и подл: всё это будет личность.
Но можете
печатать, например,
Что господин парнасский старовер,
(В своих
статьях), бессмыслицы оратор,
Отменно вял, отменно скучноват,
Тяжеловат и даже глуповат;
Тут не лицо, а только литератор.
(«Эпиграмма», 1829)
Твои глаза,
конечно, узки,
И плосок нос, и лоб широк…
(«Калмычке», 1829)
Жил на свете
рыцарь бедный,
Молчаливый и простой,
С виду сумрачный и бледный,
Духом смелый и прямой.
(«Жил на свете рыцарь бедный…», 1829)
Приготовь же,
Дон заветный,
Для наездников лихих
Сок кипучий, искрометный
Виноградников твоих.
(«Дон», 1829)
Я вас узнал, о
мой оракул!
Не по узорной пестроте
Сих
неподписанных каракул,
Но по веселой остроте,
Но по
приветствиям лукавым,
Но по
насмешливости злой
И по упрекам...
столь неправым,
И этой прелести живой.
(«Ответ», 1830)
Она строга, властолюбива,
Я [сам дивлюсь]
ее уму ‒
И ужас как она ревнива;
Зато со всеми горделива
И мне доступна одному.
(«Паж или пятнадцатый год», 1830)
Не спим мы в
роскоши позорной,
Не черплем
чашей непокорной
В вине разврат, огонь и шум.
(«Стамбул гяуры нынче славят…», 1830)
Постимся мы:
струею трезвой
Одни фонтаны
нас поят;
Толпой неистовой и резвой
Джигиты наши в бой летят.
(«Стамбул гяуры нынче славят…», 1830)
Другой женообразный, сладострастный,
Сомнительный и лживый
идеал ‒
Волшебный демон ‒ лживый, но прекрасный.
(«В начале жизни школу помню я…», 1830)
Наш Киев дряхлый, златоглавый,
Сей пращур русских городов,
Сроднит ли с буйною Варшавой
Святыню всех своих гробов?
(«Бородинская годовщина», 1831)
В тревоге пестрой и бесплодной
Большого света
и двора
Я сохранила
взгляд холодный,
Простое сердце, ум свободный
И правды пламень благородный…
(«В альбом А.О.
Смирновой», 1832)
В поле чистом
серебрится
Снег волнистый и рябой…
(«В поле чистом серебрится…», 1833)
Кумиры падают!
Народ, гонимый страхом,
Под каменным дождем, под воспаленным прахом,
Толпами, стар и млад, бежит из града вон.
(«Везувий зев открыл ‒ дым хлынул клубом ‒ пламя…», 1834)
На место праздных урн и мелких пирамид,
Безносых гениев, растрепанных харит
Стоит широко дуб над важными гробами,
Колеблясь и шумя…
(«Когда за городом, задумчив, я брожу…», 1836)
Источники:
Комментариев нет:
Отправить комментарий