Из стихотворения «К Наталье»
Так и мне
узнать случилось,
Что за птица
Купидон;
Сердце
страстное пленилось;
Признаюсь ‒ и я
влюблен!
Пролетело
счастья время,
Как, любви не
зная бремя,
Я живал да
попевал.
Как в театре и
на балах,
На гуляньях иль
в воксалах
Легким зефиром
летал;
Как, смеясь во
зло Амуру,
Я писал
карикатуру
На любезный
женской пол;
Но напрасно я
смеялся,
Наконец и сам
попался,
Сам, увы! с ума
сошел.
Смехи,
вольность ‒ всё под лавку,
Из Катонов я в
отставку,
И теперь я ‒
Селадон!
Миловидной жрицы
Тальи
Видел прелести
Натальи,
И уж в сердце ‒
Купидон!
1813
Опытность
Кто с минуту
переможет
Хладным разумом
любовь,
Бремя тягостных
оков
Ей на крылья не
возложит.
Пусть не
смейся, не резвись,
С строгой
мудростью дружись;
Но с рассудком
вновь заспоришь,
Хоть не рад, но
дверь отворишь,
Как проказливый
Эрот
Постучится у
ворот.
Испытал я сам
собою
Истину сих
правых слов.
«Добрый путь!
прости, любовь!
За богинею
слепою,
Не за Хлоей,
полечу,
Счастье,
счастье ухвачу!» ‒
Мнил я в
гордости безумной.
Вдруг услышал
хохот шумный,
Оглянулся... и
Эрот
Постучался у
ворот.
Нет! мне,
видно, не придется
С богом сим в
размолвке жить,
И покамест
жизни нить
Старой Паркой там прядется,
Пусть владеет
мною он!
Веселиться ‒
мой закон.
Смерть откроет
гроб ужасный,
Потемнеют взоры
ясны,
И не стукнется
Эрот
У могильных уж
ворот!
1814
Из стихотворения
«Блаженство»
«Научи, Сатир,
меня, ‒
Говорит пастух
со вздохом, ‒
Как могу
бороться с роком?
Как могу
счастливым быть?
Я не в силах
вечно пить».
‒ «Слушай,
юноша любезный,
Вот тебе совет
полезный:
Миг блаженства
век лови;
Помни дружбы
наставленья:
Без вина здесь
нет веселья,
Нет и счастья
без любви;
Так поди ж
теперь с похмелья
С Купидоном
помирись;
Позабудь его
обиды
И в объятиях
Дориды
Снова счастьем
насладись!»
1814
Из стихотворения «К
Батюшкову»
Любви нет боле
счастья в мире:
Люби ‒ и пой ее
на лире.
1814
Из стихотворения «Городок»
Мечта! в
волшебной сени
Мне милую яви,
Мой свет, мой
добрый гений,
Предмет моей
любви,
И блеск очей
небесный,
Лиющих огнь в
сердца,
И Граций стан
прелестный
И снег ее лица;
Представь, что,
на коленях
Покоясь у меня,
В порывистых
томленьях
Склонилася она
Ко груди грудью
страстной,
Устами на
устах,
Горит лицо
прекрасной,
И слезы на
глазах!..
1815
К ней
Эльвина, милый друг,
приди, подай мне руку,
Я вяну,
прекрати тяжелый жизни сон;
Скажи ‒ увижу
ли.... на долгую ль разлуку
Я роком
осужден?
Ужели никогда
на друга друг не взглянет,
Иль вечной
темнотой покрыты дни мои?
Ужели никогда
нас утро не застанет
В объятиях
любви?
Эльвина, почему
в часы глубокой ночи
Я не могу тебя
с весельем обнимать,
На милую
стремить томленья полны очи
И страстью
трепетать?
И в радости
немой, в восторгах наслажденья
Твой шопот
сладостный и тихой стон внимать,
И тихо в
скромной тьме для неги пробужденья
Близ милой
засыпать?
1815
Слеза
Вчера за чашей
пуншевою
С гусаром я
сидел,
И молча с
мрачною душою
На дальний путь
глядел.
«Скажи, что
смотришь на дорогу? ‒
Мой храбрый
вопросил. ‒
Еще по ней ты,
слава богу,
Друзей не
проводил».
К груди поникнув
головою,
Я скоро
прошептал:
«Гусар! уж нет ее со мною!..» ‒
Вздохнул ‒ и
замолчал.
Слеза повисла
на реснице
И канула в
бокал. ‒
«Дитя! ты
плачешь о девице,
Стыдись!» ‒ он
закричал.
«Оставь,
гусар... ох! сердцу больно.
Ты, знать, не
горевал.
Увы! одной
слезы довольно,
Чтоб отравить
бокал!..»
1815
Из стихотворения «Послание
Юдину»
То часом
полночи глубоким,
Пред теремом
твоим высоким,
Угрюмой зимнею
порой,
Я жду красавицу
драгую ‒
Готовы сани;
мрак густой;
Всё спит, один
лишь я тоскую,
Зову часов ленивый
бой...
И шорох чудится
глухой,
И вот уж шопот
слышу сладкой, ‒
С крыльца
прелестная сошла,
Чуть-чуть дыша;
идет украдкой,
И дева друга
обняла.
Помчались кони,
вдаль пустились,
По ветру гривы
распустились,
Несутся в
снежной глубине,
Прижалась робко
ты ко мне,
Чуть-чуть дыша;
мы обомлели,
В восторгах
чувства онемели...
Но что!
мечтанья отлетели!
Увы! я счастлив
был во сне...
1815
Осеннее утро
Поднялся шум;
свирелью полевой
Оглашено мое
уединенье,
И с образом
любовницы драгой
Последнее
слетело сновиденье.
С небес уже
скатилась ночи тень,
Взошла заря,
блистает бледный день ‒
А вкруг меня
глухое запустенье...
Уж нет ее... я
был у берегов,
Где милая
ходила в вечер ясный;
На берегу, на
зелени лугов
Я не нашел чуть
видимых следов,
Оставленных
ногой ее прекрасной.
Задумчиво бродя
в глуши лесов,
Произносил я
имя несравненной;
Я звал ее ‒ и
глас уединенный
Пустых долин
позвал ее в дали.
К ручью пришел,
мечтами привлеченный;
Его струи
медлительно текли,
Не трепетал в
них образ незабвенный. ‒
Уж нет ее!...
До сладостной весны
Простился я с
блаженством и с душою. ‒
Уж осени
холодною рукою
Главы берез и
лип обнажены,
Она шумит в
дубравах опустелых;
Там день и ночь
кружится желтый лист,
Стоит туман на
волнах охладелых,
И слышится
мгновенный ветра свист.
Поля, холмы,
знакомые дубравы!
Хранители
священной тишины!
Свидетели моей
тоски, забавы!
Забыты вы... до
сладостной весны!
1816
Разлука
Когда пробил
последний счастью час,
Когда в слезах
над бездной я проснулся,
И, трепетный,
уже в последний раз
К руке твоей устами
прикоснулся ‒
Да! помню всё;
я сердцем ужаснулся,
Но заглушал
несносную печаль;
Я говорил: «Не
вечная разлука
Все радости
уносит ныне в даль.
Забудемся, в
мечтах потонет мука;
Уныние,
губительная скука
Пустынника
приют не посетят;
Мою печаль
усладой Муза встретит;
Утешусь я ‒ и
дружбы тихой взгляд
Души моей
холодный мрак осветит».
Как мало я
любовь и сердце знал!
Часы идут, за
ними дни проходят,
Но горестям
отрады не приводят
И не несут
забвения фиал.
О милая,
повсюду ты со мною:
Но я уныл и
втайне я грущу.
Блеснет ли день
за синею горою,
Взойдет ли ночь
с осеннею луною ‒
Я всё тебя,
прелестный друг, ищу;
Засну ли я,
лишь о тебе мечтаю, ‒
Одну тебя в
неверном вижу сне;
Задумаюсь ‒
невольно призываю,
Заслушаюсь ‒
твой голос слышен мне.
Рассеянный сижу
между друзьями,
Невнятен мне их
шумный разговор,
Гляжу на них
недвижными глазами,
Не узнает уж их
мой хладный взор!
И ты со мной, о
Лира, приуныла,
Наперсница души
моей больной! ‒
Твоей струны
печален звон глухой,
И лишь любви ты
голос не забыла!..
О верная,
грусти, грусти со мной,
Пускай твои
небрежные напевы
Изобразят
уныние мое,
И, слушая
бряцание твое,
Пускай вздохнут
задумчивые девы.
1816
Месяц
Зачем из облака
выходишь,
Уединенная
луна,
И на подушки,
сквозь окна,
Сиянье тусклое
наводишь?
Явленьем
пасмурным своим
Ты будишь
грустные мечтанья,
Любви напрасные
страданья
И гордым
разумом моим
Чуть усыпленные
желанья.
Летите прочь,
воспоминанья!
Засни,
несчастная любовь!
Уж не бывать
той ночи вновь,
Когда спокойное
сиянье
Твоих
таинственных лучей
Сквозь темный
ясень проницало,
И бледно,
бледно озаряло
Красу любовницы
моей.
Что вы,
восторги сладострастья,
Пред тайной
прелестью отрад
Прямой любви,
прямого счастья?
Примчатся ль
радости назад?
Почто, минуты,
вы летели
Тогда столь
быстрой чередой?
И тени легкие
редели
Пред
неожиданной зарей?
Зачем ты,
месяц, укатился
И в небе
светлом утонул?
Зачем луч
утренний блеснул?
Зачем я с милою
простился?
1816
Певец
Слыхали ль вы
за рощей глас ночной
Певца любви,
певца своей печали?
Когда поля в
час утренний молчали,
Свирели звук
унылый и простой ‒
Слыхали ль вы?
Встречали ль вы
в пустынной тьме лесной
Певца любви,
певца своей печали?
Прискорбную ль
улыбку замечали,
Иль тихий взор,
исполненный тоской, ‒
Встречали вы?
Вздохнули ль
вы, внимая тихой глас
Певца любви,
певца своей печали?
Когда в лесах
вы юношу видали,
Встречая взор
его потухших глаз ‒
Вздохнули ль
вы?
1816
К сну
Знакомец милый
и старинный,
О сон,
хранитель добрый мой!
Где ты? Под
кровлею пустынной
Мне ложе стелет
уж покой
В безмолвной
тишине ночной.
Приди, задуй
мою лампаду,
Мои мечты
благослови,
До утра только
дай отраду
Моей
мучительной любви.
Сокрой от
памяти унылой
Разлуки
грустный приговор,
Пускай увижу
милый взор,
Пускай услышу
голос милый.
Когда ж умчится
ночи мгла,
И ты мои
покинешь очи, ‒
О, если бы душа
могла
Забыть любовь
до новой ночи.
1816
Из стихотворения «Любовь
одна ‒ веселье жизни хладной…»
Любовь одна ‒
веселье жизни хладной,
Любовь одна ‒
мучение сердец.
Она дарит один
лишь миг отрадный,
А горестям не
виден и конец.
Стократ блажен,
кто в юности прелестной
Сей быстрый миг
поймает на лету;
Кто к радостям
и неге неизвестной
Стыдливую
преклонит красоту!
Но кто любви не
жертвовал собою?
Вы, чувствами
свободные певцы!
Пред милыми
смирялись вы душою,
Вы пели страсть
‒ и гордою рукою
Красавицам
несли свои венцы.
Слепой Амур,
жестокий и пристрастный,
Вам терния и
мирты раздавал;
С Пермесскими
царицами согласный,
Иным из вас на
радость указал;
Других навек
печалями связал
И в дар послал
огонь любви несчастной.
1816
Элегия
Я видел смерть;
она в молчаньи села
У мирного
порогу моего;
Я видел гроб;
открылась дверь его;
Душа,
померкнув, охладела...
Покину скоро я
друзей,
И жизни
горестной моей
Никто следов
уж не приметит;
Последний взор
моих очей
Луча
бессмертия не встретит,
И погасающий
светильник юных дней
Ничтожества
спокойный мрак осветит.
...............................
Прости,
печальный мир, где темная стезя
Над бездной
для меня лежала ‒
Где вера тихая
меня не утешала,
Где я любил,
где мне любить нельзя!
Прости, светило
дня, прости, небес завеса,
Немая ночи
мгла, денницы сладкий час,
Знакомые холмы,
ручья пустынный глас,
Безмолвие
таинственного леса,
И всё...
прости в последний раз.
А ты, которая
была мне в мире богом,
Предметом
тайных слез и горестей залогом,
Прости! минуло
всё... Уж гаснет пламень мой,
Схожу я в
хладную могилу,
И смерти
сумрак роковой
С мученьями
любви покроет жизнь унылу.
А вы, друзья,
когда лишенный сил,
Едва дыша, в
болезненном бореньи,
Скажу я вам:
«О други! я любил!..»
И тихой дух
умрет в изнеможеньи,
Друзья мои, ‒
тогда подите к ней;
Скажите: взят
он вечной тьмою...
И, может быть,
об участи моей
Она вздохнет
над урной гробовою.
1816
Желание
Медлительно
влекутся дни мои,
И каждый миг в
унылом сердце множит
Все горести
несчастливой любви
И все мечты
безумия тревожит.
Но я молчу; не
слышен ропот мой;
Я слезы лью;
мне слезы утешенье;
Моя душа,
плененная тоской,
В них горькое
находит наслажденье.
О жизни час!
лети, не жаль тебя,
Исчезни в тьме,
пустое привиденье;
Мне дорого
любви моей мученье ‒
Пускай умру, но
пусть умру любя!
1816
Элегия
Я думал, что
любовь погасла навсегда,
Что в сердце
злых страстей умолкнул глас мятежный,
Что дружбы
наконец отрадная звезда
Страдальца
довела до пристани надежной.
Я мнил
покоиться близ верных берегов,
Уж издали
смотреть, указывать рукою
На парус
бедственный пловцов,
Носимых
яростной грозою.
И я сказал:
«Стократ блажен,
Чей век,
свободный и прекрасный.
Как век весны
промчался ясной
И страстью не
был омрачен,
Кто не страдал
в любви напрасной,
Кому неведом
грустный плен.
Блажен! но я
блаженней боле.
Я цепь мученья
разорвал,
Опять я дружбе ‒
я на воле ‒
И жизни
сумрачное поле
Веселый блеск
очаровал!»
Но что я
говорил… несчастный!
Минуту я заснул
в неверной тишине,
Но мрачная
любовь таилася во мне,
Не угасал мой
пламень страстный.
Весельем
позванный в толпу друзей моих.
Хотел на
прежний лад настроить резву лиру,
Хотел еще
воспеть прелестниц молодых,
Веселье, Вакха
и Дельфиру.
Напрасно!... я
молчал; усталая рука
Лежала, томная,
на лире непослушной,
Я всё еще горел
‒ и в грусти равнодушной
На игры
младости взирал из далека.
Любовь, отрава
наших дней,
Беги с толпой
обманчивых мечтаний.
Не сожигай души
моей,
Огонь
мучительных желаний.
Летите,
призраки… Амур, уж я не твой,
Отдай мне
радости, отдай мне мой покой...
Брось одного
меня в бесчувственной природе,
Иль дай еще
летать Надежды на крылах,
Позволь еще
заснуть и в тягостных цепях
Мечтать о
сладостной свободе.
1816
Пробуждение
Мечты, мечты,
Где ваша
сладость?
Где ты, где ты,
Ночная радость?
Исчезнул он,
Веселый сон,
И одинокой
Во тьме
глубокой
Я пробужден!..
Кругом постели
Немая ночь;
Вмиг охладели,
Вмиг улетели
Толпою прочь
Любви мечтанья;
Еще полна
Душа желанья
И ловит сна
Воспоминанья.
Любовь, любовь!
Пусть упоенный,
Усну я вновь,
Обвороженный,
И поутру,
Вновь
утомленный,
Пускай умру,
Непробужденный!..
1816
Из стихотворения «Князю
А.М. Горчакову»
Я знал любовь,
но не знавал надежды,
Страдал один, в
безмолвии любил.
Безумный сон
покинул томны вежды,
Но мрачные я
грезы не забыл.
Душа полна
невольной, грустной думой;
Мне кажется: на
жизненном пиру
Один с тоской
явлюсь я, гость угрюмый,
Явлюсь на час ‒
и одинок умру.
И не придет
друг сердца незабвенный
В последний миг
мой томный взор сомкнуть,
И не придет на
холм уединенный
В последний раз
с любовию вздохнуть!
Ужель моя
пройдет пустынно младость?
Иль мне чужда
счастливая любовь?
Ужель умру, не
ведая, что радость?
Зачем же жизнь
дана мне от богов?
1817
К ***
Не спрашивай,
зачем унылой думой
Среди забав я
часто омрачен,
Зачем на всё
подъемлю взор угрюмый,
Зачем не мил
мне сладкой жизни сон;
Не спрашивай,
зачем душой остылой
Я разлюбил
веселую любовь
И никого не
называю милой ‒
Кто раз любил,
уж не полюбит вновь;
Кто счастье
знал, уж не узнает счастья,
На краткой миг
блаженство нам дано:
От юности, от
нег и сладострастья
Останется
уныние одно...
1817
К ней
В печальной
праздности я лиру забывал.
Воображение в
мечтах не разгоралось,
С дарами юности
мой гений отлетал,
И сердце
медленно хладело, закрывалось.
Вас вновь я призывал,
о дни моей весны.
Вы, пролетевшие
под сенью тишины,
Дни дружества,
любви, надежд и грусти нежной,
Когда, поэзии
поклонник безмятежный,
На лире
счастливой я тихо воспевал
Волнение любви,
уныние разлуки ‒
И гул дубрав
горам передавал
Мои задумчивые
звуки...
Напрасно! Я
влачил постыдной лени груз,
В дремоту
хладную невольно погружался,
Бежал от
радостей, бежал от милых муз
И ‒ слезы на
глазах ‒ со славою прощался!
Но вдруг, как
молнии стрела,
Зажглась в
увядшем сердце младость.
Душа
проснулась, ожила,
Узнала вновь
любви надежду, скорбь и радость.
Всё снова
расцвело! Я жизнью трепетал;
Природы вновь
восторженный свидетель,
Живее
чувствовал, свободнее дышал,
Сильней пленяла
добродетель...
Хвала любви,
хвала богам!
Вновь лиры
сладостной раздался голос юный,
И с звонким
трепетом воскреснувшие струны
Несу к твоим
ногам!..
1817
Мечтателю
Ты в страсти
горестной находишь наслажденье;
Тебе приятно
слезы лить,
Напрасным
пламенем томить воображенье
И в сердце
тихое уныние таить.
Поверь, не
любишь ты, неопытный мечтатель.
О если бы тебя,
унылых чувств искатель,
Постигло
страшное безумие любви;
Когда б весь яд
ее кипел в твоей крови;
Когда бы в
долгие часы бессонной ночи,
На ложе,
медленно терзаемый тоской,
Ты звал
обманчивый покой,
Вотще смыкая
скорбны очи,
Покровы жаркие
рыдая обнимал
И сохнул в
бешенстве бесплодного желанья, ‒
Поверь, тогда б
ты не питал
Не благодарного
мечтанья!
Нет, нет! в
слезах упав к ногам
Своей любовницы
надменной,
Дрожащий,
бледный, исступленный,
Тогда б
воскликнул ты к богам:
«Отдайте, боги,
мне рассудок омраченный,
Возьмите от
меня сей образ роковой!
Довольно я
любил; отдайте мне покой!»
Но мрачная
любовь и образ незабвенный
Остались вечно
бы с тобой.
1818
«И я слыхал, что Божий
свет…»
И я слыхал, что
Божий свет
Единой дружбою
прекрасен,
Что без нее
отрады нет,
Что жизни б
путь нам был ужасен,
Когда б не
тихой дружбы свет.
Но слушай ‒
чувство есть другое:
Оно и нежит, и
томит,
В трудах,
заботах и в покое
Всегда не
дремлет и горит;
Оно мучительно,
жестоко,
Оно всю душу в
нас мертвит,
Коль язвы
тяжкой <и> глубокой
Елей надежды не
живит....
Вот страсть,
которой я сгораю!..
Я вяну, гибну в
цвете лет,
Но исцелиться
не желаю...
1818
«Напрасно, милый друг, я
мыслил утаить…»
Напрасно, милый
друг, я мыслил утаить
Обманутой [души]
холодное волненье.
Ты поняла меня ‒
проходит упоенье,
Перестаю тебя
любить…
[Исчезли
навсегда часы очарованья,]
Пора прекрасная
прошла,
Погасли юные
желанья,
Надежда в
сердце умерла.
1819
«Погасло дневное светило…»
Погасло дневное
светило;
На море синее
вечерний пал туман.
Шуми, шуми,
послушное ветрило,
Волнуйся подо
мной, угрюмый океан.
Я вижу берег
отдаленный,
Земли
полуденной волшебные края;
С волненьем и
тоской туда стремлюся я,
Воспоминаньем
упоенный...
И чувствую: в
очах родились слезы вновь;
Душа кипит и
замирает;
Мечта знакомая
вокруг меня летает;
Я вспомнил
прежних лет безумную любовь,
И всё, чем я
страдал, и всё, что сердцу мило,
Желаний и
надежд томительный обман...
Шуми, шуми,
послушное ветрило,
Волнуйся подо
мной, угрюмый океан.
Лети, корабль,
неси меня к пределам дальним
По грозной
прихоти обманчивых морей,
Но только не к
брегам печальным
Туманной родины
моей,
Страны, где
пламенем страстей
Впервые чувства
разгорались,
Где музы нежные
мне тайно улыбались,
Где рано в
бурях отцвела
Моя потерянная
младость,
Где легкокрылая
мне изменила радость
И сердце
хладное страданью предала.
Искатель новых
впечатлений,
Я вас бежал,
отечески края;
Я вас бежал,
питомцы наслаждений,
Минутной
младости минутные друзья;
И вы,
наперсницы порочных заблуждений,
Которым без
любви я жертвовал собой,
Покоем, славою,
свободой и душой,
И вы забыты
мной, изменницы младые,
Подруги тайные
моей весны златыя,
И вы забыты
мной... Но прежних сердца ран,
Глубоких ран
любви, ничто не излечило...
Шуми, шуми,
послушное ветрило,
Волнуйся подо
мной, угрюмый океан...
1820
«Умолкну скоро я!..»
Умолкну скоро
я!.. Но если в день печали
Задумчивой
игрой мне струны отвечали;
Но если юноши,
внимая молча мне,
Дивились
долгому любви моей мученью;
Но если ты
сама, предавшись умиленью,
Печальные стихи
твердила в тишине
И сердца моего
язык любила страстный...
Но если я
любим... позволь, о милый друг,
Позволь
одушевить прощальный лиры звук
Заветным именем
любовницы прекрасной!..
Когда меня
навек обымет смертный сон,
Над урною моей
промолви с умиленьем:
Он мною был
любим, он мне был одолжен
И песен и любви
последним вдохновеньем.
1821
Кокетке
[И вы поверить
мне могли,
Как
простодушная Аньеса?
В каком романе
вы нашли,
Чтоб умер от
любви повеса?]
Послушайте: вам
тридцать лет,
Да, тридцать
лет ‒ немногим боле.
Мне за
двадцать; я видел свет,
Кружился долго
в нем на воле;
Уж клятвы,
слезы мне смешны;
Проказы утомить
успели;
Вам также с
вашей стороны
Измены верно
надоели;
Остепенясь, мы
охладели,
Не к стати нам
учиться вновь.
Мы знаем:
вечная любовь
Живет едва ли
три недели.
С начала были
мы друзья,
Но скука,
случай, муж ревнивый…
Безумным
притворился я,
И притворились
вы стыдливой,
Мы поклялись...
потом... увы!
Потом забыли
клятву нашу;
Клеона полюбили
вы,
А я наперсницу
Наташу.
Мы разошлись;
до этих пор
Всё хорошо,
благопристойно,
Могли б мы жить
без дальних ссор
Опять и дружно
и спокойно;
[Но нет!
сегодня поутру
Вы вдруг в
трагическом жару
Седую
воскресили древность ‒
Вы проповедуете
вновь
Покойных
рыцарей любовь,
Учтивый жар и
грусть и ревность.
Помилуйте ‒
нет, право нет.
Я не дитя, хоть
и поэт.]
Когда мы
клонимся к закату,
Оставим юный
пыл страстей
Вы старшей
дочери своей,
Я своему
меньшому брату:
Им можно с
жизнию шалить
И слезы впредь
себе готовить;
Еще пристало им
любить,
А нам уже пора
злословить.
1821
Алексееву
Мой милый, как
несправедливы
Твои ревнивые
мечты:
Я позабыл любви
призывы
И плен опасной
красоты;
Свободы друг
миролюбивый,
В толпе
красавиц молодых,
Я, равнодушный
и ленивый,
Своих богов не
вижу в них.
Их томный взор,
приветный лепет
Уже не властны
надо мной.
Забыло сердце
нежный трепет
И пламя юности
живой.
Теперь уж мне
влюбиться трудно,
Вздыхать
неловко и смешно,
Надежде верить
безрассудно,
Мужей
обманывать грешно.
Прошел веселый
жизни праздник.
Как мой задумчивый
проказник,
Как
Баратынский, я твержу:
«Нельзя ль
найти подруги нежной?
Нельзя ль найти
любви надежной?»
И ничего не
нахожу.
Оставя счастья
призрак ложный,
Без упоительных
страстей,
Я стал
наперсник осторожный
Моих неопытных
друзей.
Когда любовник
исступленный,
Тоскуя, плачет
предо мной
И для красавицы
надменной
Клянется
жертвовать собой;
Когда в жару
своих желаний
С восторгом
изъясняет он
Неясных, темных
ожиданий
Обманчивый, но
сладкий сон
И, крепко руку
сжав у друга,
Клянет
ревнивого супруга,
Или докучливую
мать, ‒
Его безумным
увереньям
И поминутным
повтореньям
Люблю с
участием внимать;
Я льщу слепой
его надежде,
Я молод юностью
чужой
И говорю: так
было прежде
Во время оно и со мной.
1821
«В твою светлицу, друг мой
нежный…»
В твою
светлицу, друг мой нежный,
Я прихожу в
последний раз.
Любви
счастливой, безмятежной
Делю с тобой
последний час.
Вперед одна в
надежде томной
Не жди меня
средь ночи темной,
До первых
утренних лучей
Не жги свечей.
1821
Иностранке
На языке тебе
невнятном
Стихи прощальные
пишу,
Но в
заблуждении приятном
Вниманья твоего
прошу:
Мой друг,
доколе не увяну,
В разлуке
чувство погубя,
Боготворить не
перестану
Тебя, мой друг,
одну тебя.
На чуждые черты
взирая,
Верь только
сердцу моему,
Как прежде
верила ему,
Его страстей не
понимая.
1822
Ночь
Мой голос для
тебя и ласковый и томный
Тревожит
поздное молчанье ночи темной.
Близ ложа моего
печальная свеча
Горит; мои
стихи, сливаясь и журча,
Текут, ручьи
любви; текут полны тобою.
Во тьме твои
глаза блистают предо мною,
Мне улыбаются ‒
и звуки слышу я:
Мой друг, мой
нежный друг... люблю... твоя...
твоя!..
1823
«Простишь ли мне ревнивые
мечты…»
Простишь ли мне
ревнивые мечты,
Моей любви
безумное волненье?
Ты мне верна:
зачем же любишь ты
Всегда пугать
мое воображенье?
Окружена
поклонников толпой,
Зачем для всех
казаться хочешь милой,
И всех дарит
надеждою пустой
Твой чудный
взор, то нежный, то унылый?
Мной овладев,
мне разум омрачив,
Уверена в любви
моей несчастной,
Не видишь ты,
когда, в толпе их страстной,
Беседы чужд,
один и молчалив,
Терзаюсь я
досадой одинокой;
Ни слова мне,
ни взгляда... друг жестокой!
Хочу ль бежать:
с боязнью и мольбой
Твои глаза не
следуют за мной.
Заводит ли
красавица другая
Двусмысленный
со мною разговор:
Спокойна ты;
веселый твой укор
Меня мертвит,
любви не выражая.
Скажи еще:
соперник вечный мой,
Наедине застав
меня с тобой,
Зачем тебя
приветствует лукаво?..
Что ж он тебе?
Скажи, какое право
Имеет он
бледнеть и ревновать?..
В нескромный
час меж вечера и света,
Без матери,
одна, полу-одета,
Зачем его
должна ты принимать?..
Но я любим...
Наедине со мною
Ты так нежна!
Лобзания твои
Так пламенны!
Слова твоей любви
Так искренно
полны твоей душою!
Тебе смешны
мучения мои;
Но я любим,
тебя я понимаю.
Мой милый друг,
не мучь меня, молю:
Не знаешь ты,
как сильно я люблю,
Не знаешь ты,
как тяжко я страдаю.
1823
«Как наше сердце
своенравно!...»
Как наше сердце
своенравно!
томимый вновь,
Я умолял тебя недавно
Обманывать мою
любовь,
Участьем,
нежностью притворной
Одушевлять свой
дивный взгляд,
Играть душой
моей покорной,
В нее вливать
огонь и яд.
Ты согласилась,
негой влажной
Наполнился твой
томный взор;
Твой вид
задумчивый и важный,
Твой
сладострастный разговор
И то, что
дозволяешь нежно,
И то, что
запрещаешь мне,
Всё
впечатлелось неизбежно
В моей
сердечной глубине.
1823
«Всё кончено: меж нами
связи нет…»
Всё кончено:
меж нами связи нет.
В последний раз
обняв твои колени,
Произносил я
горестные пени.
Всё кончено ‒ я
слышу твой ответ.
Обманывать себя
не стану вновь,
Тебя тоской
преследовать не буду,
Прошедшее быть
может позабуду
Не для меня
сотворена любовь.
Ты молода: душа
твоя прекрасна,
И многими
любима будешь ты.
1824
«Пускай увенчанный любовью красоты…»
Пускай
увенчанный любовью красоты
В заветном золоте
хранит ее черты
И письма
тайные, награда долгой муки,
Но в тихие часы
томительной разлуки
Ничто, ничто
моих не радует очей,
И ни единый дар
возлюбленной моей,
Святой залог
любви, утеха грусти нежной ‒
Не лечит ран
любви безумной, безнадежной.
1824
Сожженное письмо
Прощай, письмо
любви! прощай: она велела.
Как долго
медлил я! как долго не хотела
Рука предать
огню все радости мои!..
Но полно, час
настал. Гори, письмо любви.
Готов я; ничему
душа моя не внемлет.
Уж пламя жадное
листы твои приемлет...
Минуту!...
вспыхнули! пылают ‒ легкой дым
Виясь теряется
с молением моим.
Уж перстня
верного утратя впечатленье,
Растопленный
сургуч кипит... О провиденье!
Свершилось!
Темные свернулися листы;
На легком пепле
их заветные черты
Белеют... Грудь
моя стеснилась. Пепел милый,
Отрада бедная в
судьбе моей унылой,
Останься век со
мной на горестной груди...
1825
Желание славы
Когда, любовию
и негой упоенный,
Безмолвно пред
тобой коленопреклоненный,
Я на тебя
глядел и думал: ты моя;
Ты знаешь,
милая, желал ли славы я;
Ты знаешь:
удален от ветреного света,
Скучая суетным
прозванием поэта,
Устав от долгих
бурь, я вовсе не внимал
Жужжанью
дальному упреков и похвал.
Могли ль меня
молвы тревожить приговоры,
Когда, склонив
ко мне томительные взоры
И руку на главу
мне тихо наложив,
Шептала ты:
скажи, ты любишь, ты счастлив?
Другую, как
меня, скажи, любить не будешь?
Ты никогда, мой
друг, меня не позабудешь?
А я стесненное
молчание хранил,
Я наслаждением
весь полон был, я мнил,
Что нет
грядущего, что грозный день разлуки
Не придет
никогда... И что же? Слезы, муки,
Измены,
клевета, всё на главу мою
Обрушилося
вдруг... Что я, где я? Стою,
Как путник,
молнией постигнутый в пустыне,
И всё передо
мной затмилося! И ныне
Я новым для
меня желанием томим:
Желаю славы я,
чтоб именем моим
Твой слух был
поражен всечасно, чтоб ты мною
Окружена была,
чтоб громкою молвою
Всё, всё вокруг
тебя звучало обо мне,
Чтоб, гласу
верному внимая в тишине,
Ты помнила мои
последние моленья
В саду, во тьме
ночной, в минуту разлученья.
1825
«Храни меня, мой
талисман…»
Храни меня, мой
талисман,
Храни меня во
дни гоненья,
Во дни
раскаянья, волненья:
Ты в день
печали был мне дан.
Когда подымет
океан
Вокруг меня
валы ревучи,
Когда грозою
грянут тучи ‒
Храни меня, мой
талисман.
В уединеньи
чуждых стран,
На лоне
скучного покоя,
В тревоге
пламенного боя
Храни меня, мой
талисман.
Священный
сладостный обман,
Души волшебное
светило....
Оно сокрылось,
изменило ‒
Храни меня, мой
талисман.
Пускай же в век
сердечных ран
Не растравит
воспоминанье.
Прощай,
надежда; спи, желанье;
Храни меня, мой
талисман.
1825
К***
<Керн>
Я помню чудное
мгновенье:
Передо мной
явилась ты,
Как мимолетное
виденье.
Как гений
чистой красоты.
В томленьях
грусти безнадежной,
В тревогах
шумной суеты,
Звучал мне
долго голос нежный,
И снились милые
черты.
Шли годы. Бурь
порыв мятежный
Рассеял прежние
мечты,
И я забыл твой
голос нежный,
Твои небесные
черты.
В глуши, во
мраке заточенья
Тянулись тихо
дни мои
Без божества,
без вдохновенья,
Без слез, без
жизни, без любви.
Душе настало
пробужденье:
И вот опять
явилась ты,
Как мимолетное
виденье,
Как гений
чистой красоты.
И сердце бьется
в упоенье,
И для него
воскресли вновь
И божество, и
вдохновенье,
И жизнь, и
слезы, и любовь.
1825
«Всё в жертву памяти
твоей…»
Всё в жертву
памяти твоей:
И голос лиры
вдохновенной,
И слезы девы
воспаленной,
И трепет
ревности моей,
И славы блеск,
и мрак изгнанья,
И светлых
мыслей красота,
И мщенье,
бурная мечта
Ожесточенного
страданья.
1825
Из «Сцены из Фауста»
Ты думал: агнец
мой послушный!
Как жадно я
тебя желал!
Как хитро в
деве простодушной
Я грезы сердца
возмущал! ‒
Любви
невольной, бескорыстной
Невинно
предалась она...
Что ж грудь моя
теперь полна
Тоской и скукой
ненавистной?..
На жертву прихоти
моей
Гляжу, упившись
наслажденьем,
С неодолимым
отвращеньем: ‒
Так
безрасчетный дуралей,
Вотще решась на
злое дело,
Зарезав нищего
в лесу,
Бранит
ободранное тело; ‒
Так на
продажную красу,
Насытясь ею
торопливо,
Разврат косится
боязливо...
1825
«В крови горит огонь
желанья…»
В крови горит
огонь желанья,
Душа тобой
уязвлена,
Лобзай меня:
твои лобзанья
Мне слаще мирра
и вина.
Склонись ко мне
главою нежной,
И да почию
безмятежный,
Пока дохнет
веселый день
И двигается
ночная тень.
1825
«Под небом голубым страны
своей родной…»
Под небом голубым
страны своей родной
Она томилась,
увядала…
Увяла наконец,
и верно надо мной
Младая тень уже
летала;
Но недоступная
черта меж нами есть.
Напрасно
чувство возбуждал я:
Из равнодушных
уст я слышал смерти весть,
И равнодушно ей
внимал я.
Так вот кого
любил я пламенной душой
С таким тяжелым
напряженьем,
С такою нежною,
томительной тоской,
С таким безумством
и мученьем!
Где муки, где
любовь? Увы! в душе моей
Для бедной,
легковерной тени,
Для сладкой памяти
невозвратимых дней
Не нахожу ни
слез, ни пени.
1826
Признание
Я вас люблю, ‒ хоть
я бешусь,
Хоть это труд и
стыд напрасный,
И в этой
глупости несчастной
У ваших ног я
признаюсь!
Мне не к лицу и
не по летам…
Пора, пора мне
быть умней!
Но узнаю по
всем приметам
Болезнь любви в
душе моей:
Без вас мне
скучно, ‒ я зеваю;
При вас мне
грустно, ‒ я терплю;
И, мочи нет,
сказать желаю,
Мой ангел, как
я вас люблю!
Когда я слышу
из гостиной
Ваш легкий шаг,
иль платья шум,
Иль голос
девственный, невинный,
Я вдруг теряю
весь свой ум.
Вы улыбнетесь,
‒ мне отрада;
Вы отвернетесь,
‒ мне тоска;
За день мучения
‒ награда
Мне ваша
бледная рука.
Когда за
пяльцами прилежно
Сидите вы,
склонясь небрежно,
Глаза и кудри
опустя, ‒
Я в умиленьи,
молча, нежно
Любуюсь вами,
как дитя!..
Сказать ли вам
мое несчастье,
Мою ревнивую
печаль,
Когда гулять,
порой в ненастье,
Вы собираетеся
в даль?
И ваши слезы в
одиночку,
И речи в уголку
вдвоем,
И путешествия в
Опочку,
И фортепьяно
вечерком?..
Алина!
сжальтесь надо мною.
Не смею
требовать любви.
Быть может, за
грехи мои,
Мой ангел, я
любви не стою!
Но притворитесь!
Этот взгляд
Всё может
выразить так чудно!
Ах, обмануть
меня не трудно!..
Я сам
обманываться рад!
1826
Соловей и роза
В безмолвии
садов, весной, во мгле ночей,
Поет над розою
восточный соловей.
Но роза милая
не чувствует, не внемлет,
И под
влюбленный гимн колеблется и дремлет.
Не так ли ты
поешь для хладной красоты?
Опомнись, о
поэт, к чему стремишься ты?
Она не слушает,
не чувствует поэта;
Глядишь, она
цветет; взываешь ‒ нет ответа.
1827
Ек. Н. Ушаковой
В отдалении от
вас
С вами буду
неразлучен,
Томных уст и
томных глаз
Буду памятью
размучен;
Изнывая в
тишине,
Не хочу я быть
утешен, ‒
Вы ж вздохнете
ль обо мне,
Если буду я
повешен?
1827
Талисман
Там, где море
вечно плещет
На пустынные
скалы,
Где луна теплее
блещет
В сладкий час
вечерней мглы,
Где, в гаремах
наслаждаясь,
Дни проводит
мусульман,
Там волшебница,
ласкаясь,
Мне вручила
талисман.
И, ласкаясь,
говорила:
«Сохрани мой
талисман:
В нем
таинственная сила!
Он тебе любовью
дан.
От недуга, от
могилы,
В бурю, в
грозный ураган,
Головы твоей,
мой милый,
Не спасет мой
талисман.
И богатствами
Востока
Он тебя не
одарит,
И поклонников
пророка
Он тебе не
покорит;
И тебя на лоно
друга,
От печальных
чуждых стран,
В край родной
на север с юга
Не умчит мой
талисман….
Но когда
коварны очи
Очаруют вдруг
тебя,
Иль уста во
мраке ночи
Поцелуют не
любя ‒
Милый друг! от
преступленья,
От сердечных
новых ран,
От измены, от забвенья
Сохранит мой
талисман!»
1827
Ты и Вы
Пустое вы сердечным ты
Она обмолвясь
заменила,
И все
счастливые мечты
В душе
влюбленной возбудила.
Пред ней
задумчиво стою,
Свести очей с
нее нет силы;
И говорю ей:
как вы милы!
И мыслю: как тебя люблю!
1828
«Не пой, красавица, при мне…»
Не пой,
красавица, при мне
Ты песен Грузии
печальной:
Напоминают мне
онe
Другую жизнь и
берег дальный.
Увы! напоминают
мне
Твои жестокие
напевы
И степь, и ночь
‒ и при луне
Черты далекой,
бедной девы…
Я призрак
милый, роковой,
Тебя увидев,
забываю;
Но ты поёшь ‒ и
предо мной
Его я вновь
воображаю.
Не пой,
красавица, при мне
Ты песен Грузии
печальной:
Напоминают мне
оне
Другую жизнь и
берег дальный.
1828
Предчувствие
Снова тучи надо
мною
Собралися в
тишине;
Рок завистливый
бедою
Угрожает снова
мне…
Сохраню ль к
судьбе презренье?
Понесу ль
навстречу ей
Непреклонность
и терпенье
Гордой юности
моей?
Бурной жизнью
утомленный,
Равнодушно бури
жду:
Может быть, еще
спасенный,
Снова пристань
я найду…
Но,
предчувствуя разлуку,
Неизбежный,
грозный час,
Сжать твою, мой
ангел, руку
Я спешу в
последний раз.
Ангел кроткий,
безмятежный,
Тихо молви мне:
прости,
Опечалься: взор
свой нежный
Подыми иль
опусти;
И твое воспоминанье
Заменит душе
моей
Силу, гордость,
упованье
И отвагу юных
дней.
1828
«Каков я прежде был, таков и ныне я…»
Каков я прежде
был, таков и ныне я:
Беспечный,
влюбчивый. Вы знаете, друзья,
Могу ль на
красоту взирать без умиленья,
Без робкой
нежности и тайного волненья.
Уж мало ли
любовь играла в жизни мной?
Уж мало ль
бился я, как ястреб молодой,
В обманчивых
сетях, раскинутых Кипридой,
А не
исправленный стократною обидой,
Я новым идолам
несу мои мольбы…
1828
«Подъезжая под Ижоры…»
Подъезжая под
Ижоры,
Я взглянул на
небеса
И воспомнил
ваши взоры,
Ваши синие
глаза.
Хоть я грустно
очарован
Вашей
девственной красой,
Хоть вампиром
именован
Я в губернии
Тверской,
Но колен моих
пред вами
Преклонить я не
посмел
И влюбленными мольбами
Вас тревожить
не хотел.
Упиваясь
неприятно
Хмелем светской
суеты,
Позабуду,
вероятно,
Ваши милые
черты,
Легкий стан,
движений стройность,
Осторожный
разговор,
Эту скромную
спокойность,
Хитрый смех и
хитрый взор.
Если ж нет...
по прежню следу
В ваши мирные
края
Через год опять
заеду
И влюблюсь до
ноября.
1829
Приметы
Я ехал к вам:
живые сны
За мной вились
толпой игривой,
И месяц с
правой стороны
Сопровождал мой
бег ретивый.
Я ехал прочь:
иные сны...
Душе влюбленной
грустно было;
И месяц с левой
стороны
Сопровождал
меня уныло.
Мечтанью
вечному в тиши
Так предаемся
мы, поэты;
Так суеверные
приметы
Согласны с
чувствами души.
1829
«На холмах Грузии лежит
ночная мгла…»
На холмах
Грузии лежит ночная мгла;
Шумит Арагва
предо мною.
Мне грустно и
легко; печаль моя светла;
Печаль моя
полна тобою,
Тобой, одной
тобой... Унынья моего
Ничто не мучит,
не тревожит,
И сердце вновь
горит и любит ‒ оттого,
Что не любить
оно не может.
1829
Калмычке
Прощай,
любезная калмычка!
Чуть-чуть,
назло моих затей,
Меня похвальная
привычка
Не увлекла
среди степей
Вслед за
кибиткою твоей.
Твои глаза,
конечно, узки,
И плосок нос, и
лоб широк,
Ты не лепечешь
по-французски,
Ты шелком не
сжимаешь ног,
По-английски
пред самоваром
Узором хлеба не
крошишь,
Не восхищаешься
Сен-Маром,
Слегка Шекспира
не ценишь,
Не погружаешься
в мечтанье,
Когда нет мысли
в голове,
Не распеваешь:
Ma dov'è,
Галоп не
прыгаешь в собранье...
Что нужды? ‒ Ровно
полчаса,
Пока коней мне
запрягали,
Мне ум и сердце
занимали
Твой взор и
дикая краса.
Друзья! не всё
ль одно и то же:
Забыться
праздною душой
В блестящей
зале, в модной ложе,
Или в кибитке
кочевой?
1829
«Зима. Что делать нам в
деревне?..»
(2 ноября)
Зима. Что
делать нам в деревне? Я встречаю
Слугу, несущего
мне утром чашку чаю,
Вопросами:
тепло ль? утихла ли метель?
Пороша есть иль
нет? и можно ли постель
Покинуть для
седла, иль лучше до обеда
Возиться с
старыми журналами соседа?
Пороша. Мы
встаем, и тотчас на коня,
И рысью по полю
при первом свете дня;
Арапники в
руках, собаки вслед за нами;
Глядим на
бледный снег прилежными глазами,
Кружимся,
рыскаем и поздней уж порой,
Двух зайцев
протравив, являемся домой.
Куда как
весело! Вот вечер: вьюга воет;
Свеча темно
горит; стесняясь, сердце ноет;
По капле,
медленно глотаю скуки яд.
Читать хочу;
глаза над буквами скользят,
А мысли
далеко... Я книгу закрываю;
Беру перо,
сижу; насильно вырываю
У музы
дремлющей несвязные слова.
Ко звуку звук
нейдет... Теряю все права
Над рифмой, над
моей прислужницею странной:
Стих вяло
тянется, холодный и туманный.
Усталый, с
лирою я прекращаю спор,
Иду в гостиную;
там слышу разговор
О близких
выборах, о сахарном заводе;
Хозяйка
хмурится в подобие погоде,
Стальными
спицами проворно шевеля,
Иль про
червонного гадает короля.
Тоска! Так день
за днем идет в уединенье!
Но если под
вечер в печальное селенье,
Когда за
шашками сижу я в уголке,
Приедет издали
в кибитке иль возке
Нежданная
семья: старушка, две девицы
(Две белокурые,
две стройные сестрицы), ‒
Как оживляется
глухая сторона!
Как жизнь, о
боже мой, становится полна!
Сначала
косвенно-внимательные взоры,
Потом слов
несколько, потом и разговоры,
А там и дружный
смех, и песни вечерком,
И вальсы
резвые, и шепот за столом,
И взоры томные,
и ветреные речи,
На узкой
лестнице замедленные встречи;
И дева в сумерки
выходит на крыльцо:
Открыты шея,
грудь, и вьюга ей в лицо!
Но бури севера
не вредны русской розе.
Как жарко
поцелуй пылает на морозе!
Как дева
русская свежа в пыли снегов!
1829
«Я вас любил: любовь ещё,
быть может…»
Я вас любил:
любовь ещё, быть может,
В душе моей
угасла не совсем;
Но пусть она
вас больше не тревожит;
Я не хочу
печалить вас ничем.
Я вас любил
безмолвно, безнадежно,
То робостью, то
ревностью томим;
Я вас любил так
искренно, так нежно,
Как дай вам Бог
любимой быть другим.
1829
«Поедем, я готов; куда бы
вы, друзья…»
Поедем, я
готов; куда бы вы, друзья,
Куда б ни
вздумали, готов за вами я
Повсюду
следовать, надменной убегая:
К подножию ль
стены далекого Китая,
В кипящий ли
Париж, туда ли наконец,
Где Тасса не
поет уже ночной гребец,
Где древних
городов под пеплом дремлют мощи,
Где кипарисные
благоухают рощи,
Повсюду я
готов. Поедем... но, друзья,
Скажите: в
странствиях умрет ли страсть моя?
Забуду ль
гордую, мучительную деву,
Или к ее ногам,
ее младому гневу,
Как дань
привычную, любовь я принесу?
………………………………………………………..
1829
Циклоп
Язык и ум теряя
разом,
Гляжу на вас
единым глазом:
Единый глаз в
главе моей.
Когда б судьбы
того хотели,
Когда б имел я
сто очей,
То все бы сто
на вас глядели.
1830
«Что в имени тебе моем?..»
Что в имени тебе
моем?
Оно умрет, как
шум печальный
Волны,
плеснувшей в берег дальний,
Как звук ночной
в лесу глухом.
Оно на памятном
листке
Оставит мертвый
след, подобный
Узору надписи
надгробной
На непонятном
языке.
Что в нем?
Забытое давно
В волненьях
новых и мятежных,
Твоей душе не
даст оно
Воспоминаний
чистых, нежных.
Но в день
печали, в тишине,
Произнеси его
тоскуя;
Скажи: есть
память обо мне,
Есть в мире
сердце, где живу я…
1830
Ответ
Я вас узнал, о
мой оракул!
Не по узорной
пестроте
Сих
неподписанных каракул,
Но по веселой
остроте,
Но по
приветствиям лукавым,
Но по
насмешливости злой
И по упрекам...
столь неправым,
И этой прелести
живой.
С тоской
невольной, с восхищеньем
Я перечитываю
вас
И восклицаю с
нетерпеньем:
Пора! в Москву,
в Москву сейчас!
Здесь город
чопорный, унылый,
Здесь речи ‒
лед, сердца ‒ гранит;
Здесь нет ни
ветрености милой,
Ни муз, ни
Пресни, ни харит.
1830
«Нет, я не дорожу мятежным
наслаждением…»
Нет, я не
дорожу мятежным наслажденьем,
Восторгом
чувственным, безумством, исступленьем,
Стенаньем,
криками вакханки молодой,
Когда, виясь в
моих объятиях змией,
Порывом пылких
ласк и язвою лобзаний
Она торопит миг
последних содроганий!
О, как милее
ты, смиренница моя!
О, как
мучительно тобою счастлив я,
Когда,
склоняяся на долгие моленья,
Ты предаешься
мне нежна без упоенья,
Стыдливо-холодна,
восторгу моему
Едва
ответствуешь, не внемлешь ничему
И оживляешься
потом все боле, боле ‒
И делишь
наконец мой пламень поневоле!
1830
«Когда в объятия мои…»
Когда в объятия
мои
Твой стройный
стан я заключаю
И речи нежные
любви
Тебе с
восторгом расточаю,
Безмолвна, от
стесненных рук
Освобождая стан
свой гибкий,
Ты отвечаешь,
милый друг,
Мне
недоверчивой улыбкой;
Прилежно в
памяти храня
Измен печальные
преданья,
Ты без участья
и вниманья
Уныло слушаешь
меня...
Кляну коварные
старанья
Преступной
юности моей
И встреч
условных ожиданья
В садах, в
безмолвии ночей.
Кляну речей
любовный шепот,
Стихов
таинственный напев,
И ласки
легковерных дев,
И слезы их, и
поздний ропот.
1830
Мадонна
Не множеством
картин старинных мастеров
Украсить я
всегда желал свою обитель,
Чтоб суеверно
им дивился посетитель,
Внимая важному
сужденью знатоков.
В простом углу
моем, средь медленных трудов,
Одной картины я
желал быть вечно зритель,
Одной: чтоб на
меня с холста, как с облаков,
Пречистая и наш
божественный спаситель —
Она с величием,
он с разумом в очах —
Взирали,
кроткие, во славе и в лучах,
Одни, без
ангелов, под пальмою Сиона.
Исполнились мои
желания. Творец
Тебя мне
ниспослал, тебя, моя Мадонна,
Чистейшей
прелести чистейший образец.
1830
Прощание
В последний раз
твой образ милый
Дерзаю мысленно
ласкать,
Будить мечту
сердечной силой
И с негой
робкой и унылой
Твою любовь
воспоминать.
Бегут меняясь наши
лета,
Меняя всё,
меняя нас,
Уж ты для
своего поэта
Могильным
сумраком одета,
И для тебя твой
друг угас.
Прими же,
дальная подруга,
Прощанье сердца
моего,
Как овдовевшая
супруга,
Как друг, обнявший
молча друга
Пред заточением
его.
1830
«Я здесь, Инезилья…»
Я здесь,
Инезилья,
Я здесь под
окном.
Объята Севилья
И мраком и
сном.
Исполнен
отвагой,
Окутан плащом,
С гитарой и
шпагой
Я здесь под
окном.
Ты спишь ли?
Гитарой
Тебя разбужу.
Проснется ли
старый,
Мечом уложу.
Шелковые петли
К окошку
привесь…
Что медлишь?.. Уж
нет ли
Соперника здесь?..
Я здесь,
Инезилья,
Я здесь под
окном.
Объята Севилья
И мраком и
сном.
1830
Заклинание
О, если правда,
что в ночи,
Когда покоятся
живые,
И с неба лунные
лучи
Скользят на
камни гробовые,
О, если правда,
что тогда
Пустеют тихие
могилы ‒
Я тень зову, я
жду Леилы:
Ко мне, мой
друг, сюда, сюда!
Явись,
возлюбленная тень,
Как ты была
перед разлукой,
Бледна, хладна,
как зимний день,
Искажена
последней мукой.
Приди, как дальная
звезда,
Как легкой звук
иль дуновенье,
Иль как ужасное
виденье,
Мне всё равно,
сюда! сюда!..
Зову тебя не
для того,
Чтоб укорять
людей, чья злоба
Убила друга
моего,
Иль чтоб
изведать тайны гроба,
Не для того,
что иногда
Сомненьем
мучусь… но тоскуя
Хочу сказать,
что всё люблю я,
Что всё я твой:
сюда, сюда!
1830
«Для берегов отчизны
дальной…»
Для берегов
отчизны дальной
Ты покидала
край чужой;
В час
незабвенный, в час печальный
Я долго плакал
пред тобой.
Мои хладеющие
руки
Тебя старались
удержать;
Томленье
страшное разлуки
Мой стон молил
не прерывать.
Но ты от
горького лобзанья
Свои уста
оторвала;
Из края
мрачного изгнанья
Ты в край иной
меня звала.
Ты говорила: «В
день свиданья
Под небом вечно
голубым,
В тени олив,
любви лобзанья
Мы вновь, мой
друг, соединим».
Но там, увы,
где неба своды
Сияют в блеске
голубом,
Где тень олив
легла на воды,
Заснула ты
последним сном.
Твоя краса,
твои страданья
Исчезли в урне
гробовой ‒
А с ними поцелуй
свиданья…
Но жду его; он
за тобой…
1830
«Пред испанкой
благородной…»
Пред испанкой
благородной
Двое рыцарей
стоят.
Оба смело и
свободно
В очи прямо ей
глядят.
Блещут оба
красотою,
Оба сердцем
горячи,
Оба мощною
рукою
Оперлися на
мечи.
Жизни им она
дороже
И, как слава,
им мила;
Но один ей мил
‒ кого же
Дева сердцем
избрала?
«Кто, реши,
любим тобою?» ‒
Оба деве
говорят
И с надеждой
молодою
В очи прямо ей
глядят.
1830
К***
Нет, нет, не
должен я, не смею, не могу
Волнениям любви
безумно предаваться;
Спокойствие мое
я строго берегу
И сердцу не даю
пылать и забываться;
Нет, полно мне
любить; но почему ж порой
Не погружуся я
в минутное мечтанье,
Когда нечаянно
пройдет передо мной
Младое, чистое,
небесное созданье,
Пройдет и
скроется?.. Ужель не можно мне,
Любуясь девою в
печальном сладострастье,
Глазами
следовать за ней и в тишине
Благословлять
ее на радость и на счастье,
И сердцем ей
желать все блага жизни сей,
Веселый мир
души, беспечные досуги,
Всё ‒ даже
счастие того, кто избран ей,
Кто милой деве
даст название супруги.
1832
«Когда б не смутное
влеченье…»
Когда б не смутное
влеченье
Чего-то
жаждущей души,
Я здесь остался
б ‒ наслажденье
Вкушать в
неведомой тиши:
Забыл бы всех
желаний трепет,
Мечтою б целый
мир назвал ‒
И всё бы слушал
этот лепет,
Всё б эти ножки
целовал...
1833
«Я думал, сердце
позабыло…»
Я думал, сердце
позабыло
Способность
легкую страдать,
Я говорил:
тому, что было,
Уж не бывать!
уж не бывать!
Прошли
восторги, и печали,
И легковерные
мечты…
Но вот опять затрепетали
Пред мощной
властью красоты.
1835
«От меня вечор Леила…»
От меня вечор Леила
Равнодушно
уходила.
Я сказал:
«Постой, куда?»
А она мне
возразила:
«Голова твоя
седа».
Я насмешнице
нескромной
Отвечал: «Всему
пора!
То, что было
мускус темный,
Стало нынче
камфора».
Но Леила
неудачным
Посмеялася
речам
И сказала:
«Знаешь сам:
Сладок мускус
новобрачным,
Камфора годна
гробам».
1836
«Зачем я ею очарован?..»
Зачем я ею
очарован?
Зачем
расстаться должен с ней?
Когда б я не
был избалован
Цыганской
жизнию моей.
———
Она глядит на
вас так нежно,
Она лепечет так
небрежно,
Она так тонко
весела,
Ее глаза так
полны чувством,
Вечор она с
таким искусством
Из-под
накрытого стола
Мне свою ножку
подала!
1830‒1836 (?)
Комментариев нет:
Отправить комментарий