Сальери сетует на
отсутствие справедливости ‒ и на земле, и на небе
Сальери
Все говорят:
нет правды на земле.
Но правды нет ‒
и выше. Для меня
Так это ясно, как простая гамма.
Он с детства обожал и
тонко чувствовал музыку
Сальери
Родился я с любовию
к искусству;
Ребенком
будучи, когда высоко
Звучал орган в
старинной церкви нашей,
Я слушал и
заслушивался ‒ слезы
Невольные и сладкие текли.
Ради музыки он отверг науку и развлечения
Сальери
Отверг я рано
праздные забавы;
Науки, чуждые
музыке, были
Постылы мне;
упрямо и надменно
От них отрекся
я и предался
Одной музыке.
Сальери признается, что
стал прежде всего ремесленником, а не творцом. Он пытался препарировать музыку,
чтобы понять, как написаны гениальные творения. К самому себе он был очень
строг и нередко сжигал свои произведения.
Сальери
Ремесло
Поставил я
подножием искусству;
Я сделался
ремесленник: перстам
Придал
послушную, сухую беглость
И верность уху.
Звуки умертвив,
Музыку я
разъял, как труп. Поверил
Я алгеброй
гармонию. Тогда
Уже дерзнул, в
науке искушенный,
Предаться неге
творческой мечты.
Я стал творить;
но в тишине, но в тайне,
Не смея
помышлять еще о славе.
Нередко,
просидев в безмолвной келье
Два, три дня,
позабыв и сон и пищу,
Вкусив восторг
и слезы вдохновенья,
Я жег мой труд
и холодно смотрел,
Как мысль моя и
звуки, мной рожденны,
Пылая, с легким дымом исчезали.
В своем творчестве Сальери
пошел вслед за Глюком и наконец достиг славы. Он наслаждался своими успехами,
радовался и за своих друзей.
Сальери
Когда великий
Глюк
Явился и открыл
нам новы тайны
(Глубокие,
пленительные тайны),
Не бросил ли я
все, что прежде знал,
Что так любил,
чему так жарко верил,
И не пошел ли
бодро вслед за ним
Безропотно, как
тот, кто заблуждался
И встречным
послан в сторону иную?
Усильным,
напряженным постоянством
Я наконец в
искусстве безграничном
Достигнул
степени высокой. Слава
Мне улыбнулась;
я в сердцах людей
Нашел созвучия
своим созданьям.
Я счастлив был:
я наслаждался мирно
Своим трудом,
успехом, славой; также
Трудами и
успехами друзей,
Товарищей моих в искусстве дивном.
Сальери признается, что
никогда и ничему не завидовал.
Сальери
Нет! никогда я
зависти не знал,
О, никогда! ‒
нижé, когда Пиччини
Пленить умел
слух диких парижан,
Ниже́, когда
услышал в первый раз
Я Ифигении
начальны звуки.
Кто скажет,
чтоб Сальери гордый был
Когда-нибудь
завистником презренным,
Змеей, людьми
растоптанною, вживе
Песок и пыль
грызущею бессильно?
Никто!..
Но теперь Сальери сгорает
от зависти, мучительно завидует гению Моцарта
Сальери
А ныне ‒ сам
скажу ‒ я ныне
Завистник. Я
завидую; глубоко,
Мучительно завидую.
Сальери укоряет небеса за
то, что божественный дар дали не ему за все его усилия, мольбы и труды, а
легкомысленному Моцарту, безумцу и праздному гуляке
Сальери
О небо!
Где ж правота,
когда священный дар,
Когда
бессмертный гений ‒ не в награду
Любви горящей,
самоотверженья,
Трудов,
усердия, молений послан ‒
А озаряет
голову безумца,
Гуляки праздного?.. О Моцарт, Моцарт!
Моцарт легко относится к
собственным творениям. Сальери же ничуть не смешно, когда слепой скрипач
фальшивит и коверкает гениальную музыку
Старик играет арию из
Дон-Жуана; Моцарт хохочет.
Сальери
И ты смеяться
можешь?
Моцарт
Ах, Сальери!
Ужель и сам ты
не смеешься?
Сальери
Нет.
Мне не смешно,
когда маляр негодный
Мне пачкает
Мадонну Рафаэля,
Мне не смешно,
когда фигляр презренный
Пародией
бесчестит Алигьери.
Пошел, старик.
Сальери восхищается новым
творением Моцарта и не понимает, как мог тот, идя к нему с такой вещью,
остановиться у трактира и слушать плохого музыканта
(Моцарт играет.)
Сальери
Ты с этим шел
ко мне
И мог
остановиться у трактира
И слушать
скрыпача слепого! ‒ Боже!
Ты, Моцарт, недостоин сам себя.
Музыку Моцарта он
справедливо считает гениальной
Сальери
Какая глубина!
Какая смелость
и какая стройность!
Ты, Моцарт,
бог, и сам того не знаешь;
Я знаю, я.
Обезумевший от зависти
Сальери решает, что его миссия ‒ убить Моцарта, чтобы тот ничего больше не смог
написать
Сальери
Нет! не могу
противиться я доле
Судьбе моей: я
избран, чтоб его
Остановить ‒ не
то мы все погибли,
Мы все, жрецы,
служители музыки,
Не я один с
моей глухою славой...
Что пользы,
если Моцарт будет жив
И новой высоты
еще достигнет?
Подымет ли он
тем искусство? Нет;
Оно падет
опять, как он исчезнет:
Наследника нам
не оставит он.
Что пользы в
нем? Как некий херувим,
Он несколько
занес нам песен райских,
Чтоб, возмутив
бескрылое желанье
В нас, чадах
праха, после улететь!
Так улетай же! чем скорей, тем лучше.
Сальери 18 лет носит с
собой яд. Он так и не использовал его за это время ‒ ни против себя, ни
против врагов, хотя он человек обидчивый, не боится смерти и мало ценит жизнь
Сальери
Вот яд,
последний дар моей Изоры.
Осьмнадцать лет
ношу его с собою ‒
И часто жизнь
казалась мне с тех пор
Несносной
раной, и сидел я часто
С врагом
беспечным за одной трапезой,
И никогда на
шепот искушенья
Не преклонился
я, хоть я не трус,
Хотя обиду
чувствую глубоко,
Хоть мало жизнь люблю.
В больном сознании Сальери
Моцарт и друг, и одновременно враг, и новый Гайдн, дарящий наслаждение своей
музыкой
Сальери
И я был прав! и
наконец нашел
Я моего врага,
и новый Гайден
Меня восторгом
дивно упоил!
Теперь ‒ пора!
заветный дар любви,
Переходи сегодня в чашу дружбы.
Моцарт считает, что гений
и злодейство ‒ несовместимы. Сальери же в этот момент бросает яд в стакан
Моцарта
Моцарт
Ах, правда ли,
Сальери,
Что Бомарше
кого-то отравил?
Сальери
Не думаю: он
слишком был смешон
Для ремесла
такого.
Моцарт
Он же гений,
Как ты да я. А
гений и злодейство ‒
Две вещи
несовместные. Не правда ль?
Сальери
Ты думаешь?
(Бросает яд в стакан Моцарта.)
Ну, пей же.
На какую-то минуту он
раскаивается в своем поступке, не хочет, чтобы Моцарт пил яд. А возможно, он
тоже хотел выпить этот яд.
Сальери
Постой,
Постой, постой!.. Ты выпил... без меня?
Моцарт играет «Реквием», и
Сальери заливается слезами. Он чувствует, что исполнил тяжкий долг, и вместе с тем
понимает, какой гений перед ним.
Сальери
Эти слезы
Впервые лью: и
больно и приятно,
Как будто
тяжкий совершил я долг,
Как будто нож
целебный мне отсек
Страдавший
член! Друг Моцарт, эти слезы...
Не замечай их.
Продолжай, спеши
Еще наполнить звуками мне душу...
В финале Сальери уже не
сомневается в своем поступке. Единственное, что его смущает, что он ‒ не гений,
раз пошел на преступление. Оправдывая себя, он вспоминает Микеланджело (во
времена Пушкина ходил слух, что Микеланджело, рисуя «Распятие Христа», замучил
до смерти своего натурщика)
Сальери
Ты заснешь
Надолго,
Моцарт! Но ужель он прав,
И я не гений?
Гений и злодейство
Две вещи
несовместные. Неправда:
А Бонаротти?
Или это сказка
Тупой,
бессмысленной толпы ‒ и не был
Убийцею
создатель Ватикана?
Источник: Пушкин А.С. Полное собрание сочинений : в 17 т. Том 7. Драматические произведения. - М.: Воскресение, 1994. - 395 с.
Комментариев нет:
Отправить комментарий