Богат и славен Кочубей.
Его луга необозримы;
Там табуны его
коней
Пасутся вольны, нехранимы.
Везде
прославилась она
Девицей скромной и разумной.
Богат и знатен Кочубей.
Довольно у него
друзей.
Суровый был в науке славы
Ей дан учитель:
не один
Урок нежданный и кровавый
Задал ей шведский паладин.
Но чем Мазепа злей,
Чем сердце в
нем хитрей и ложней,
Тем с виду он неосторожней
И в обхождении простей.
С какой
доверчивостью лживой,
Как добродушно на пирах,
Со старцами,
старик болтливый,
Жалеет он о
прошлых днях,
Свободу славит
с своевольным,
Поносит власти
с недовольным,
С ожесточенным слезы льет,
С глупцом разумну речь ведет!
И, гнева женского полна,
Нетерпеливая жена
Супруга злобного торопит.
И с кровожадными слезами,
В холодной дерзости своей,
Их казни требует
злодей...
Но хладно сердца своего
Он заглушает
ропот сонный.
Он сам, надменный вольнодумец,
Сам точит на
себя топор.
Ты на него с
благоговеньем
Возводишь ослепленный взор,
Его лелеешь с
умиленьем ‒
Тебе приятен твой позор,
Ты им, в безумном упоенье,
Как целомудрием
горда ‒
Ты прелесть нежную стыда
В своем
утратила паденье...
Мазепа мрачен. Ум его
Смущен жестокими мечтами.
Мне ль, в мои
ли лета
Искать надменного привета
Самолюбивой красоты?
И знамя
вольности кровавой
Я подымаю на
Петра.
Тогда ступай
себе с Мазепой
Мое наследие
считать
Окровавленными перстами…
Но где же
гетман? где злодей?
Куда бежал от
угрызений
Змеиной совести своей?
Близ ложа
крестницы младой
Сидит с
поникшею главой
Мазепа тихий и угрюмый.
Но мрачны странные мечты
В душе Мазепы…
Ужель еще не
знаешь ты,
Что твой отец ожесточенный
Бесчестья
дочери не снес
И, жаждой мести увлеченный,
Царю на гетмана
донес,
Что в
истязаниях кровавых
Сознался в
умыслах лукавых,
В стыде безумной клеветы,
Что, жертва смелой правоты,
Врагу он выдан
головою…
Телега ехала. В
тревоге
Все взоры
обратили к ней.
В ней, с миром, с небом примиренный,
Могущей верой укрепленный,
Сидел безвинный Кочубей,
С ним Искра, тихий, равнодушный,
Как агнец, жребию послушный.
Он архипастыря
зовет
К одру сомнительной кончины:
И на коварные седины
Елей таинственный течет.
И, злобясь,
видит Карл могучий
Уж не расстроенные тучи
Несчастных нарвских беглецов,
А нить полков блестящих, стройных,
Послушных, быстрых и спокойных
И ряд незыблемый штыков.
Ошибся в этом
Карле я.
Он мальчик бойкий и отважный…
Он слеп, упрям, нетерпелив,
И легкомыслен, и кичлив…
И перед синими
рядами
Своих воинственных дружин,
Несомый верными слугами,
В качалке, бледен, недвижим,
Страдая раной,
Карл явился.
Верхом, в глуши
степей нагих,
Король и гетман
мчатся оба.
Иль этот запустелый двор,
И дом, и сад уединенный,
И в поле отпертая дверь
Какой-нибудь
рассказ забвенный
Ему напомнили
теперь?
Пред ним с развитыми власами,
Сверкая впалыми глазами,
Вся в рубище, худа, бледна,
Стоит, луной
освещена...
Я принимала за
другого
Тебя, старик.
Оставь меня.
Твой взор насмешлив и ужасен.
Ты безобразен. Он прекрасен…
Но чувства в нем кипят, и вновь
Мазепа ведает
любовь.
Мгновенно сердце молодое
Горит и гаснет.
Пылает сердце старика,
Окаменелое годами.
Упорно,
медленно оно
В огне страстей раскалено…
Безумец! на закате дней
Он вздумал быть
ее супругом.
Венчанный
славой бесполезной,
Отважный Карл скользил над бездной.
Украйна глухо
волновалась.
Давно в ней искра разгоралась.
И ночь, когда голубку нашу
Ты, старый коршун, заклевал!
Грозы не чуя между тем,
Не ужасаемый
ничем,
Мазепа козни
продолжает.
Во тьме ночной
они, как воры,
Ведут свои
переговоры,
Измену ценят
меж собой,
Слагают цифр
универсалов,
Торгуют царской головой,
Торгуют клятвами вассалов.
Повсюду тайно сеют яд
Его подосланные
слуги…
Не дремлет
Его коварная душа…
Он сам,
надменный вольнодумец,
Сам точит на себя топор.
Не знаешь ты,
какого змия
Ласкаешь на груди своей.
Своими тихими
речами
В тебе он совесть усыпил…
Нет, душу
пылкую твою
Волнуют, ослепляют страсти.
И смерти кинуться в объятья,
Не завещая
никому
Вражды к злодею
своему!..
Ах, вижу я:
кому судьбою
Волненья жизни
суждены,
Тот стой один перед грозою,
Не призывай к
себе жены.
В груди кипучий яд нося,
В светлице
гетман заперся.
И весть на крыльях полетела.
Пламя пышет,
Встает кровавая заря
Войны народной.
И, злобясь,
видит Карл могучий
Уж не
расстроенные тучи
Несчастных нарвских беглецов,
А нить полков блестящих, стройных,
Послушных,
быстрых и спокойных
И ряд
незыблемый штыков.
Он силы новые
врага
Успехом прошлым
только мерит ‒
Сломить ему свои рога.
Давно горю
Стесненной злобой.
Полны вином кипели чаши,
Кипели с ними речи
наши.
Петру я послан
в наказанье;
Я терн в листах его венца…
Горит восток зарею новой.
Но явно счастье боевое
Служить уж начинает нам.
На холмах
пушки, присмирев,
Прервали свой голодный рев.
Он поле пожирал очами.
За ним вослед
неслись толпой
Сии птенцы гнезда Петрова…
Зачем так тихо
за столом
Она лишь
гетману внимала,
Когда беседа ликовала
И чаша пенилась вином…
Была та смутная
пора,
Когда Россия молодая,
В бореньях силы напрягая,
Мужала с гением Петра.
Украйна глухо волновалась.
Давно в ней
искра разгоралась.
Так, своеволием
пылая,
Роптала юность удалая…
Но старость ходит осторожно
И подозрительно
глядит.
Угрозой хитрой
подымает
Он на Москву Бахчисарай.
О, если б
ведала она,
Что уж узнала вся Украйна!
Топор блеснул с
размаху,
И отскочила
голова.
Всё поле охнуло.
Меж тем, чтоб
обмануть верней
Глаза враждебного сомненья,
Он, окружась
толпой врачей,
На ложе мнимого
мученья,
Стоная, молит
исцеленья.
И весть на
крыльях полетела.
Украйна смутно зашумела…
Но он решил:
заутра бой.
Глубокий сон во
стане шведа.
И думай, что во
дни разлуки,
В моей
изменчивой судьбе,
Твоя печальная
пустыня,
Последний звук
твоих речей
Одно сокровище, святыня,
Одна любовь души моей.
Она забыла стыд и честь,
Она в объятиях злодея!
Тогда лишь только объяснилась
Душа
преступницы младой.
Тогда лишь только стало явно,
Зачем бежала
своенравно
Она
семейственных оков…
Вокруг Мазепы
раздавался
Мятежный крик: пора, пора!
Не многим,
может быть, известно
Что дух его неукротим,
Что рад и честно, и бесчестно
Вредить он
недругам своим;
Что ни единой он обиды,
С тех пор как
жив, не забывал,
Что далеко преступны виды
Старик
надменный простирал;
Что он не ведает святыни,
Что он не помнит благостыни,
Что он не любит ничего,
Что кровь готов он лить как воду,
Что презирает он свободу,
Что нет отчизны для него.
Казак на север держит путь,
Казак не хочет отдохнуть…
Во тьме ночной
они, как воры,
Ведут свои
переговоры,
Измену ценят
меж собой,
Слагают цифр
универсалов,
Торгуют царской головой,
Торгуют клятвами вассалов.
Там на Дону казачьи круги
Они с Булавиным
мутят;
Там будят диких орд отвагу;
Там за порогами Днепра
Стращают буйную
ватагу
Самодержавием
Петра.
Он сам, надменный вольнодумец,
Сам точит на себя топор.
Мария, бедная Мария,
Краса
черкасских дочерей!
Его кудрявые седины,
Его глубокие морщины,
Его блестящий, впалый взор,
Его лукавый разговор
Тебе всего, всего дороже…
Мария, верь:
тебя люблю
Я больше славы, больше власти.
Теперь ты ласк моих бежишь;
Теперь они тебе докучны…
О, не сердись! Всем, всем готова
Тебе я
жертвовать, поверь…
В его душе проходят
думы,
Одна другой мрачней, мрачней.
Всё, что цены себе не знает,
Всё, всё, чем жизнь мила бывает,
Бедняжка
принесла мне в дар…
Как сладок юности покой!
Как сон ее лелеет нежно!
Молчи, молчи;
Не погуби нас…
Ты во дворце;
ты знать должна,
Как сила гетмана грозна,
Как он врагов своих карает,
Как государь ему внимает…
Тебя я сонну
застаю,
Когда свершают суд свирепый,
Когда читают приговор,
Когда готов отцу топор.
Свалить, как
нынче, казака
И обменять на рану рану…
Полны вином кипели чаши,
Кипели с ними речи наши.
И грянул бой, Полтавский бой!
Но близок, близок миг победы.
О славный час! о славный вид!
В шатре своем
он угощает
Своих вождей, вождей чужих…
Но где же первый, званый гость?
Где первый, грозный наш учитель…
Зачем король не меж гостей?
Зачем изменник не на плахе?
Ах, тише, тише, друг!
Но гетман уж не
спит давно.
Тоска, тоска его снедает…
Она свежа, как вешний цвет,
Взлелеянный в
тени дубравной.
Как тополь киевских высот,
Она стройна.
Ее движенья
То лебедя пустынных вод
Напоминают плавный ход,
То лани быстрые стремленья.
Как пена, грудь ее бела.
Вокруг высокого
чела,
Как тучи, локоны чернеют.
Звездой блестят ее глаза.
Ее уста, как роза, рдеют.
Но от венца, как от оков,
Бежит пугливая
Мария.
Не серна под утес уходит,
Орла послыша тяжкий лет;
Одна в сенях
невеста бродит,
Трепещет и
решенья ждёт.
И, охладев, как неживая,
Упала дева на
крыльцо.
Мария не пила,
не ела,
Шатаясь,
бледная как тень,
Не зная сна.
Он шел на
древнюю Москву,
Взметая русские
дружины,
Как вихорь гонит прах долины
И клонит пыльную траву.
…кровь готов он
лить как воду…
…в оны дни,
Как солью, хлебом и елеем,
Делились
чувствами они…
В тиши ночной,
на ложе сна,
Как некий дух, ему она
О мщенье
шепчет, укоряет…
Как сткло, булат его блестит…
Во тьме ночной
они, как воры,
Ведут свои
переговоры…
И вместо
праведных угроз,
Как жертве, ласки расточали…
Тебе приятен
твой позор,
Ты им, в
безумном упоенье,
Как целомудрием горда...
И душу ей одна
печаль
Порой, как туча, затмевает…
И стану ль я,
старик суровый,
Как праздный юноша, вздыхать.
Влачить
позорные оковы
И жен
притворством искушать?
Но, боже
правый!
К ногам злодея,
молча, пасть
Как бессловесное созданье,
Царем быть
отдану во власть
Врагу царя на
поруганье…
Но мрачны
странные мечты
В душе Мазепы:
звезды ночи,
Как обвинительные очи,
За ним
насмешливо глядят.
И тополи,
стеснившись в ряд,
Качая тихо
головою,
Как судьи, шепчут меж собою.
И летней,
теплой ночи тьма
Душна, как черная тюрьма.
И дева падает
на ложе,
Как хладный падает мертвец.
Дорога, как змеиный хвост,
Полна народу,
шевелится.
С ним Искра,
тихий, равнодушный,
Как агнец, жребию послушный.
Как будто в гробе, тьмы людей
Молчат.
И след ее
существованья
Пропал, как будто звук пустой…
И царь туда ж
помчал дружины.
Они, как буря, притекли…
Как полк, вертеться он судьбу
Принудить хочет
барабаном…
Стыжусь:
воинственным бродягой
Увлекся я на
старость лет;
Был ослеплен
его отвагой
И беглым
счастием побед,
Как дева робкая.
Тогда, смирясь
в бессильном гневе,
Отмстить себе я
клятву дал;
Носил ее ‒ как мать во чреве
Младенца носит. Срок настал.
Он весь, как божия гроза.
Уж близок
полдень. Жар пылает.
Как пахарь, битва отдыхает…
И он промчался
пред полками,
Могущ и
радостен, как бой.
Тяжкой тучей
Отряды конницы
летучей,
Браздами,
саблями звуча,
Сшибаясь,
рубятся сплеча.
Но что ж его
сверкнули очи,
И гневом, будто мглою ночи,
Покрылось
старое чело?
И падшими вся
степь покрылась,
Как роем черной саранчи.
Он вздрогнул, как под топором…
Его усы белее снега…
И легче серны молодой
Она вспрыгнула,
побежала…
Суровый был в
науке славы
Ей дан учитель:
не один
Урок нежданный
и кровавый
Задал ей
шведский паладин.
Но в искушеньях
долгой кары,
Перетерпев
судеб удары,
Окрепла Русь. Так тяжкий млат,
Дробя стекло, кует булат.
И день настал.
Встает с одра
Мазепа, сей
страдалец хилый,
Сей труп живой,
еще вчера
Стонавший слабо
над могилой.
Теперь он
мощный враг Петра.
Теперь он,
бодрый, пред полками
Сверкает
гордыми очами
И саблей машет
‒ и к Десне
Проворно мчится
на коне.
Согбенный тяжко
жизнью старой,
Так оный хитрый кардинал,
Венчавшись римскою тиарой,
И прям, и здрав, и молод стал.
И царь туда ж
помчал дружины.
Они, как буря,
притекли ‒
И оба стана
средь равнины
Друг друга
хитро облегли:
Не раз избитый в схватке смелой,
Заране кровью опьянелый,
С бойцом желанным наконец
Так грозный сходится боец.
Мгновенно сердце
молодое
Горит и гаснет. В нем любовь
Проходит и
приходит вновь,
В нем чувство
каждый день иное:
Не столь
послушно, не слегка,
Не столь мгновенными страстями
Пылает сердце старика,
Окаменелое
годами.
С ожесточенным
слезы льет,
С глупцом разумну речь ведет!
Не многим,
может быть, известно
Что дух его
неукротим,
Что рад и честно, и бесчестно
Вредить он
недругам своим…
На нем гуляет,
веселится
Палач и алчно
жертвы ждет:
То в руки белые берет,
Играючи, топор
тяжелый,
То шутит с чернию веселой.
И день настал.
Встает с одра
Мазепа, сей страдалец хилый,
Сей труп живой, еще вчера
Стонавший слабо над могилой.
Теперь он мощный враг Петра.
Теперь он, бодрый, пред полками
Сверкает гордыми очами
И саблей машет ‒ и к Десне
Проворно мчится на коне.
Он силы новые врага
Успехом прошлым только мерит...
Твой взор насмешлив
и ужасен.
Ты безобразен. Он прекрасен…
Его усы белее снега,
А на твоих засохла кровь!
Он стар. Он
удручен годами,
Войной, заботами, трудами…
Как некий дух,
ему она
О мщенье шепчет, укоряет,
И слезы льет, и ободряет,
И клятвы требует…
Казак не хочет
отдохнуть
Ни в чистом поле, ни в дубраве,
Ни при опасной переправе.
И вспомнил он свою Полтаву,
Обычный круг семьи, друзей,
Минувших дней богатство, славу,
И песни дочери своей,
И старый дом, где он родился,
Где знал и труд, и мирный сон,
И всё, чем в жизни насладился,
Что добровольно бросил он…
То был ли сон воображенья,
Иль плач совы, иль зверя вой,
Иль пытки стон, иль звук иной ‒
Но только
своего волненья
Преодолеть не
мог старик…
Блеснули долы, холмы, нивы,
Вершины рощ и волны рек.
В гремучий
говор всё слилось:
Крик женский, брань, и смех, и ропот.
Швед, русский ‒
колет, рубит, режет.
Бой барабанный, клики, скрежет,
Гром пушек, топот, ржанье, стон,
И смерть и ад
со всех сторон.
Своими чудными
очами
Тебя старик
заворожил,
Своими тихими
речами
В тебе он
совесть усыпил…
Поймешь ли ты
душою скромной
Стремленье
сердца моего?
Иль посвящение
поэта,
Как некогда его
любовь,
Перед тобою без
ответа
Пройдет, не
признанное вновь?
Кто снидет в
глубину морскую,
Покрытую
недвижно льдом?
Кто испытующим
умом
Проникнет
бездну роковую
Души коварной?
Чьей казни?..
старец непреклонный!
Чья дочь в
объятиях его?
Какой же
властью непонятной
К душе свирепой
и развратной
Так сильно ты
привлечена?
Кому ты в
жертву отдана?
Что стыд Марии?
что молва?
Что для нее
мирские пени,
Когда
склоняется в колени
К ней старца
гордая глава,
Когда с ней
гетман забывает
Судьбы своей и
труд, и шум,
Иль тайны
смелых, грозных дум
Ей, деве
робкой, открывает?
Кто опишет
Негодованье,
гнев царя?
О, если б
ведала она,
Что уж узнала
вся Украйна!
О славный час!
о славный вид!
Все цитаты даются по изданию: Пушкин, А.С. Полное собрание сочинений : в 17 т. Т. 5. Поэмы 1825‒1833 г. / А.С. Пушкин. ‒ М.: Воскресенье, 1994. – 570 с.; ил.
Комментариев нет:
Отправить комментарий