Из стихотворения «К Лицинию»
Лициний, зришь
ли ты? на быстрой колеснице,
Увенчан
лаврами, в блестящей багрянице,
Спесиво
развалясь, Ветулий молодой
В толпу
народную летит по мостовой.
Смотри, как все
пред ним усердно спину клонят,
Как ликторов
полки народ несчастный гонят.
Льстецов, сенаторов,
прелестниц длинный ряд
С покорностью
ему умильный мещут взгляд,
Ждут в тайном
трепете улыбку, глаз движенья,
Как будто
дивного богов благословенья;
И дети малые, и
старцы с сединой
Стремятся все
за ним и взором и душой,
И даже след
колес, в грязи напечатленный,
Как некий памятник им кажется священный.
О Ромулов
народ! пред кем ты пал во прах?
Пред кем
восчувствовал в душе столь низкой страх?
Квириты гордые
под иго преклонились!...
Кому ж, о
небеса! кому поработились?. ‒
Скажу ль ‒
Ветулию! ‒ Отчизне стыд моей,
Развратный
юноша воссел в совет мужей,
Любимец деспота
Сенатом слабым правит,
На Рим простер
ярем, отечество бесславит.
Ветулий, римлян
царь!... О срам! о времена!
Или вселенная
на гибель предана?
***
Я сердцем
римлянин, кипит в груди свобода,
Во мне не
дремлет дух великого народа.
Лициний,
поспешим далеко от забот,
Безумных
гордецов, обманчивых красот,
Докучных
риторов, Парнасских Геростратов;
В деревню
пренесем отеческих пенатов;
В тенистой
рощице, на берегу морском
Найти нетрудно
нам красивый, светлый дом,
Где, больше не
страшась народного волненья,
Под старость
отдохнем в тиши уединенья,
И там,
расположась в уютном уголке,
При дубе
пламенном, возженном в камельке,
Воспомнив
старину за дедовским фиялом,
Свой дух воспламеню
Петроном, Ювеналом,
В гремящей
сатире порок изображу
И нравы сих
веков потомству обнажу.
О Рим! о гордый
край разврата, злодеянья,
Придет ужасный
день ‒ день мщенья, наказанья;
Предвижу
грозного величия конец,
Падет, падет во
прах вселенныя венец!
Народы дикие,
сыны свирепой брани,
Войны ужасной
меч прияв в кровавы длани,
И горы, и моря
оставят за собой
И хлынут на
тебя кипящею рекой.
Исчезнет Рим;
его покроет мрак глубокой;
И путник,
обратив на груды камней око,
Речет
задумавшись, в мечтаньях углублен:
«Свободой Рим
возрос ‒ а рабством погублен».
1815
Из стихотворения «Тень
Фон-Визина»
Но свет ни в
чем не пременился.
Всё идет той же
чередой;
Всё так же люди
лицемерят,
Всё те же
песенки поют,
Клеветникам как
прежде верят,
Как прежде все
дела текут;
В окошки миллионы
скачут,
Казну все
крадут у царя,
Иным житье,
другие плачут,
И мучат
смертных лекаря,
Спокойно спят
архиереи,
Вельможи,
знатные злодеи,
Смеясь в бокалы
льют вино.
Невинных жалобе
не внемлют,
Играют ночь, в
сенате дремлют,
Склонясь на
красное сукно;
Всё столько ж
трусов и нахалов.
Рублевых
столько же Киприд,
И столько ж
глупых генералов,
И столько ж
старых волокит.
1815
Из стихотворения «Из
письма к В.Л. Пушкину»
Дай Бог, чтоб
милостию неба
Рассудок на
Руси воскрес;
Он что-то,
кажется, исчез.
Дай Бог, чтобы
во всей вселенной
Воскресли мир и
тишина,
Чтоб в Академии
почтенной
Воскресли члены
ото сна;
Чтоб в наши
грешны времена
Воскресла
предков добродетель…
1816
Из стихотворения «К
Жуковскому»
Беда, кто в
свет рожден с чувствительной душой!
Кто тайно мог пленить
красавиц нежной лирой,
Кто смело
просвистал шутливою сатирой,
Кто выражается
правдивым языком,
И русской
Глупости не хочет бить челом!
Он враг
Отечества, он сеятель разврата!
И речи сыплются
дождем на сопостата.
1816
Вольность
Беги, сокройся
от очей,
Цитеры слабая
царица!
Где ты, где ты,
гроза царей,
Свободы гордая
певица? ‒
Приди, сорви с
меня венок,
Разбей
изнеженную лиру...
Хочу воспеть
Свободу миру,
На тронах
поразить порок.
Открой мне
благородный след
Того
возвышенного галла,
Кому сама средь
славных бед
Ты гимны смелые
внушала.
Питомцы
ветреной Судьбы,
Тираны мира!
трепещите!
А вы, мужайтесь
и внемлите,
Восстаньте,
падшие рабы!
Увы! куда ни
брошу взор ‒
Везде бичи,
везде железы,
Законов
гибельный позор,
Неволи немощные
слезы;
Везде
неправедная Власть
В сгущенной
мгле предрассуждений
Воссела ‒
Рабства грозный Гений
И Славы роковая
страсть.
Лишь там над
царскою главой
Народов не
легло страданье,
Где крепко с
Вольностью святой
Законов мощных
сочетанье;
Где всем
простерт их твердый щит,
Где сжатый
верными руками
Граждан над
равными главами
Их меч без
выбора скользит
И преступленье
с высока
Сражает
праведным размахом;
Где не подкупна
их рука
Ни алчной
скупостью, ни страхом.
Владыки! вам
венец и трон
Дает Закон ‒ а
не природа;
Стоите выше вы
народа,
Но вечный выше
вас Закон.
И горе, горе
племенам,
Где дремлет он
неосторожно,
Где иль народу иль
царям
Законом
властвовать возможно!
Тебя в
свидетели зову,
О мученик
ошибок славных,
За предков в
шуме бурь недавных
Сложивший
царскую главу.
Восходит к
смерти Людовик
В виду
безмолвного потомства,
Главой
развенчанной приник
К кровавой
плахе Вероломства.
Молчит Закон ‒
народ молчит,
Падет
преступная секира…
И се ‒
злодейская порфира
На галлах
скованных лежит.
Самовластительный
Злодей!
Тебя, твой трон
я ненавижу,
Твою погибель,
смерть детей
С жестокой
радостию вижу.
Читают на твоем
челе
Печать проклятия
народы,
Ты ужас мира,
стыд природы,
Упрек ты богу
на земле.
Когда на
мрачную Неву
Звезда полуночи
сверкает,
И беззаботную
главу
Спокойный сон
отягощает,
Глядит
задумчивый певец
На грозно
спящий средь тумана
Пустынный
памятник тирана,
Забвенью брошенный
дворец ‒
И слышит Клии
страшный глас
За сими
страшными стенами,
Калигуллы
последний час
Он видит живо
пред очами,
Он видит ‒ в
лентах и звездах
Вином и злобой
упоенны
Идут убийцы
потаенны.
На лицах
дерзость, в сердце страх.
Молчит неверный
часовой,
Опущен молча
мост подъемный,
Врата отверсты
в тьме ночной
Рукой
предательства наемной....
О стыд! о ужас
наших дней!
Как звери,
вторглись янычары!...
Падут
бесславные удары...
Погиб
увенчанный злодей.
И днесь
учитесь, о цари:
Ни наказанья, ни
награды.
Ни кров темниц,
ни алтари
Не верные для
вас ограды.
Склонитесь
первые главой
Под сень
надежную Закона,
И станут вечной
стражей трона
Народов
вольность и покой.
1817
К Чаадаеву
Любви, надежды,
тихой славы
Недолго нежил
нас обман,
Исчезли юные
забавы,
Как сон, как
утренний туман;
Но в нас горит
еще желанье,
Под гнетом
власти роковой
Нетерпеливою душой
Отчизны внемлем
призыванье.
Мы ждем с
томленьем упованья
Минуты
вольности святой,
Как ждет
любовник молодой
Минуты верного
свиданья.
Пока свободою
горим,
Пока сердца для
чести живы,
Мой друг,
отчизне посвятим
Души прекрасные
порывы!
Товарищ, верь: взойдет
она,
Звезда
пленительного счастья,
Россия вспрянет
ото сна,
И на обломках
самовластья
Напишут наши
имена!
1818
Из стихотворения «Деревня»
Но мысль
ужасная здесь душу омрачает:
Среди цветущих
нив и гор
Друг
человечества печально замечает
Везде
Невежества убийственный Позор.
Не видя слез,
не внемля стона,
На пагубу людей
избранное Судьбой,
Здесь Барство
дикое, без чувства, без закона,
Присвоило себе
насильственной лозой
И труд, и
собственность, и время земледельца.
Склонясь на
чуждый плуг, покорствуя бичам,
Здесь Рабство
тощее влачится по браздам
Неумолимого
Владельца.
Здесь тягостный
ярем до гроба все влекут,
Надежд и
склонностей в душе питать не смея,
Здесь девы юные
цветут
Для прихоти
бесчувственной злодея.
Опора милая
стареющих отцов,
Младые сыновья,
товарищи трудов,
Из хижины
родной идут собой умножить
Дворовые толпы
измученных рабов.
О, если б голос
мой умел сердца тревожить!
Почто в груди
моей горит бесплодный жар,
И не дан мне
судьбой Витийства грозный дар?
Увижу ль, о
друзья! народ неугнетенный
И Рабство,
падшее по манию царя,
И над
отечеством Свободы просвещенной
Взойдет ли
наконец прекрасная Заря?
1819
Из стихотворения «<В.Л.
Давыдову>»
Вот эвхаристия
(другая),
Когда и ты, и
милый брат,
Перед камином
надевая
Демократической
халат,
Спасенья чашу
наполняли
Беспенной,
мерзлою струей,
И за здоровье тех и той
До дна, до
капли выпивали!..
Но те в Неаполе шалят,
А та едва ли там воскреснет...
Народы тишины
хотят,
И долго их ярем
не треснет.
Ужель надежды
луч исчез?
Но нет! ‒ мы
счастьем насладимся,
Кровавой
чаш<ей> причастимся ‒
И я скажу:
Христос воскрес.
1821
Узник
Сижу за
решеткой в темнице сырой.
Вскормленный в
неволе орел молодой,
Мой грустный
товарищ, махая крылом,
Кровавую пищу
клюет под окном,
Клюет, и
бросает, и смотрит в окно,
Как будто со
мною задумал одно.
Зовет меня
взглядом и криком своим
И вымолвить
хочет: «Давай, улетим!
Мы вольные
птицы; пора, брат, пора!
Туда, где за
тучей белеет гора,
Туда, где
синеют морские края.
Туда, где
гуляем лишь ветер... да я!...»
1822
Птичка
В чужбине свято
наблюдаю
Родной обычай
старины:
На волю птичку
выпускаю
При светлом
празднике весны.
Я стал доступен
утешенью;
За что на бога
мне роптать,
Когда хоть
одному творенью
Я мог свободу даровать!
1823
«Мое беспечное незнанье…»
Мое беспечное
незнанье
Лукавый демон
возмутил,
И он мое
существованье
С своим на век
соединил.
Я стал взирать его
глазами,
Мне жизни дался
бедный клад,
С его неясными
словами
Моя душа
звучала в лад.
Взглянул на мир
я взором ясным
И изумился в
тишине;
Ужели он
казался мне
Столь величавым
и прекрасным?
Чего, мечтатель
молодой,
Ты в нем искал,
к чему стремился,
Кого
восторженной душой
Боготворить не
устыдился?
И взор я бросил
на людей,
Увидел их
надменных, низких,
Жестоких
ветреных судей,
Глупцов, всегда
злодейству близких.
Пред боязливой
их толпой,
Жестокой,
суетной, холодной,
Смешон глас
правды благородный,
Напрасен опыт
вековой.
Вы правы,
мудрые народы,
К чему свободы
вольный клич!
Стадам не нужен
дар свободы,
Их должно
резать или стричь,
Наследство их
из рода в роды
Ярмо с
гремушками да бич.
1823
«Свободы сеятель
пустынный…»
Свободы сеятель
пустынный,
Я вышел рано,
до звезды;
Рукою чистой и
безвинной
В порабощенные
бразды
Бросал
живительное семя ‒
Но потерял я только
время,
Благие мысли и
труды…
Паситесь,
мирные народы!
Вас не разбудит
чести клич,
К чему стадам
дары свободы?
Их должно
резать или стричь.
Наследство их
из рода в роды
Ярмо с
гремушками да бич.
1823
Из стихотворения «К морю»
Судьба людей
повсюду та же:
Где благо, там
уже на страже
Иль
просвещенье, иль тиран.
1824
Из стихотворения «Андрей
Шенье»
Подъялась вновь
усталая секира
И жертву новую
зовет.
Певец готов;
задумчивая лира
В последний раз
ему поет.
Заутра казнь,
привычный пир народу;
Но лира юного
певца
О чем поет?
Поет она свободу:
Не изменилась
до конца!
«Приветствую
тебя, мое светило!
Я славил твой
небесный лик,
Когда он искрою
возник,
Когда ты в буре
восходило.
Я славил твой
священный гром,
Когда он
разметал позорную твердыню
И власти
древнюю гордыню
Развеял пеплом
и стыдом;
Я зрел твоих
сынов гражданскую отвагу,
Я слышал
братский их обет,
Великодушную
присягу
И самовластию
бестрепетный ответ.
Я зрел, как их
могущи волны
Всё
ниспровергли, увлекли,
И пламенный
трибун предрек, восторга полный,
Перерождение
земли.
Уже сиял твой
мудрый гений,
Уже в
бессмертный Пантеон
Святых
изгнанников входили славны тени,
От пелены
предрассуждений
Разоблачался
ветхий трон;
Оковы падали.
Закон,
На вольность
опершись, провозгласил равенство,
И мы
воскликнули: Блаженство!
О горе! о
безумный сон!
Где вольность и
закон? Над нами
Единый
властвует топор.
Мы свергнули
царей. Убийцу с палачами
Избрали мы в
цари. О ужас! о позор!
Но ты,
священная свобода,
Богиня чистая,
нет, ‒ не виновна ты,
В порывах
буйной слепоты,
В презренном
бешенстве народа,
Сокрылась ты от
нас; целебный твой сосуд
Завешен пеленой
кровавой:
Но ты придешь
опять со мщением и славой, ‒
И вновь твои
враги падут;
Народ,
вкусивший раз твой нектар освященный,
Все ищет вновь
упиться им;
Как будто
Вакхом разъяренный,
Он бродит,
жаждою томим;
Так ‒ он найдет
тебя. Под сению равенства
В объятиях
твоих он сладко отдохнет;
Так буря
мрачная минет!
***
Умолкни, ропот
малодушный!
Гордись и
радуйся, поэт:
Ты не поник
главой послушной
Перед позором
наших лет;
Ты презрел
мощного злодея;
Твой светоч,
грозно пламенея,
Жестоким
блеском озарил
Совет
правителей бесславных;
Твой бич
настигнул их, казнил
Сих палачей
самодержавных;
Твой стих
свистал по их главам;
Ты звал на них,
ты славил Немезиду;
Ты пел
Маратовым жрецам
Кинжал и
деву-эвмениду!
Когда святой
старик от плахи отрывал
Венчанную главу
рукой оцепенелой,
Ты смело им
обоим руку дал,
И перед вами
трепетал
Ареопаг
остервенелый.
Гордись,
гордись, певец; а ты, свирепый зверь,
Моей главой
играй теперь:
Она в твоих
когтях. Но слушай, знай, безбожный:
Мой крик, мой
ярый смех преследует тебя!
Пей нашу кровь,
живи, губя:
Ты все пигмей,
пигмей ничтожный.
И час придет...
и он уж недалек:
Падешь, тиран!
Негодованье
Воспрянет
наконец. Отечества рыданье
Разбудит
утомленный рок.
Теперь иду...
пора... но ты ступай за мною;
Я жду тебя».
1825
«Во глубине сибирских
руд…»
Во глубине
сибирских руд
Храните гордое
терпенье,
Не пропадет ваш
скорбный труд
И дум высокое
стремленье.
Несчастью
верная сестра,
Надежда в
мрачном подземелье
Разбудит
бодрость и веселье,
Придет желанная
пора:
Любовь и дружество
до вас
Дойдут сквозь
мрачные затворы,
Как в ваши
каторжные норы
Доходит мой
свободный глас.
Оковы тяжкие
падут,
Темницы рухнут
‒ и свобода
Вас примет
радостно у входа,
И братья меч
вам отдадут.
1827
Друзьям
Нет, я не
льстец, когда царю
Хвалу свободную
слагаю:
Я смело чувства
выражаю,
Языком сердца
говорю.
Его я просто
полюбил:
Он бодро,
честно правит нами;
Россию вдруг он
оживил
Войной,
надеждами, трудами.
О нет, хоть
юность в нем кипит,
Но не жесток в
нем дух державный:
Тому, кого
карает явно,
Он втайне
милости творит.
Текла в
изгнаньe жизнь моя,
Влачил я с
милыми разлуку,
Но он мне царственную
руку
Простер ‒ и с
вами снова я.
Во мне почтил
он вдохновенье,
Освободил он
мысль мою,
И я ль, в
сердечном умиленье,
Ему хвалы не
воспою?
Я льстец! Нет,
братья, льстец лукав:
Он горе на царя
накличет,
Он из его
державных прав
Одну лишь милость
ограничит.
Он скажет:
презирай народ,
Глуши природы
голос нежный,
Он скажет:
просвещенья плод ‒
Разврат и некий
дух мятежный!
Беда стране,
где раб и льстец
Одни приближены
к престолу,
А небом
избранный певец
Молчит, потупя
очи долу.
1828
«Не дай мне бог сойти с
ума…»
Не дай мне бог
сойти с ума.
Нет, легче
посох и сума;
Нет, легче труд
и глад.
Не то, чтоб
разумом моим
Я дорожил; не
то, чтоб с ним
Расстаться был
не рад:
Когда б
оставили меня
На воле, как бы
резво я
Пустился в
темный лес!
Я пел бы в
пламенном бреду,
Я забывался бы
в чаду
Нестройных,
чудных грез.
И я б
заслушивался волн,
И я глядел бы,
счастья полн,
В пустые
небеса;
И силен, волен
был бы я,
Как вихорь,
роющий поля,
Ломающий леса.
Да вот беда:
сойди с ума,
И страшен
будешь как чума,
Как раз тебя
запрут,
Посадят на цепь
дурака
И сквозь
решетку как зверка
Дразнить тебя
придут.
А ночью слышать
буду я
Не голос яркий
соловья,
Не шум глухой
дубров ‒
А крик
товарищей моих,
Да брань
смотрителей ночных,
Да визг, да
звон оков.
1833
Из Пиндемонти
Не дорого ценю
я громкие права,
От коих не одна
кружится голова.
Я не ропщу о
том, что отказали боги
Мне в сладкой
участи оспоривать налоги,
Или мешать
царям друг с другом воевать;
И мало горя
мне, свободно ли печать
Морочит олухов,
иль чуткая цензура
В журнальных
замыслах стесняет балагура.
Всё это, видите
ль, слова, слова, слова.
Иные, лучшие
мне дороги права;
Иная, лучшая
потребна мне свобода:
Зависеть от властей,
зависеть от народа ‒
Не всё ли нам
равно? Бог с ними.
Никому
Отчета не
давать, себе лишь самому
Служить и
угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни
совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти
своей скитаться здесь и там,
Дивясь
божественным природы красотам,
И пред
созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно
в восторгах умиленья.
‒ Вот счастье! вот права...
1836
Источники:
Комментариев нет:
Отправить комментарий